НА ПОДМОСТКАХ БЕЗМОЛВИЯ
О ней должен говорить кто-нибудь из дотошных битломанов, фиксирующих прожитую жизнь своих кумиров, как
хозяйка квартиры-бардачка - "посуточно, почасово".
Сорок пять лет назад Леннон в одиночку, под одну гитару записал песню, некогда способную незаметно, но непоправимо изменить отношение
и к музыке и к окружающей тебя действительности.
Облом начался с "Джулии".
Она звучала совсем не по-английски, скорее как абстрактно-континентальный фольклор каких-то подпольщиков или
студентов.
При звуках простой гитары всплывала только головка Окуджавы или большая голова Дорониной, похожей на пуф перед трюмо, поющей про
какой-то кораблик.
"Джулия" разочаровывала.
Даже имя ее звучало искаженно, не то "фуира", не то "туира".
Не Джульетта, а "Юлия" с афиши допотопного театра, "фрекен Юлия" в покойницкой "звезд немого кино"...
У песни был магнитофонный дух - как будто ее записывали не в лондонской студии в двух шагах от магазинов, где есть
все "от Библии до порно", а в раскаленной хрущевке на дешевый бытовой маг.
Но с разочарованием проникала и жажда узнать по-больше, неизбежно увеличивая тревогу и скорбь.
"Джулия", оказывается, не чувиха с открытыми ногами и солнцем в соломенных волосах до лопаток, а какая-то мать, послевоенная старуха, моложе моей бабки всего на два года... и это пощипывание жиденькой гитарки, опять-же бесит неимоверно, как если при тебе поют длинный текст француза, в котором тебя чуждо и непонятно абсолютно все.
А сколько раз вообще битлы выступали во Франции? Говорят, всего один, и то охуели, увидев в зале сплошных пидоров, которых ввели в заблуждение их прически.
Обличать стало еще приятней, чем превозносить.
Потом, как всегда, наоборот, а это уже симптом злокачественного взросления.
Острые воспоминания смотрятся как юные жильцы в запущенном доме. Благодаря "Джулии" мы погружаемся в мир сугубо индивидуальных подробностей и личных мелочей, полностью изолированных от сферы серьезных исследований, известных только нам самим, только тем, кого с каждым годом становится все меньше.
Кажется, таких людей называют живыми свидетелями эпохи...
Многометровый блин моих осыпающихся воспоминаний домотан почти до ракорда.
Место в конце только для "Джулии", бесполой и невзрачной.
Лента тех, кто мог бы сказать больше и сочней лопнула раньше.
Они были старше.