Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Category:

МАЛАГАМБА.

Если ты с вечера выпил – утренняя гимнастика отменяется. Это вредно для здоровья. Чувствуешь себя помолодевшим, будто прогулял урок физкультуры. Не знаю, чем, но она вредит. Так мне когда-то объяснил Сермяга, и я ему верю – человек таки один сезон проучился в харьковской спортшколе-интернате. Поэтому вместо привычных, самим придуманных телодвижений под музыку, день начинается с гигиенических процедур перед выходом в открытый космос – то есть на улицу, к гастроному Барсука, где происходит стыковка старожилов нашего «звездного городка».
На улице было неплохо – меня не шатало и не тошнило. Обязательно поесть, непременно закусить – чеканно вымолвил я, приветствуя взглядом жестяную табличку «кассы Аэрофлота», которой уже давно нет по тому адресу.
С первого раза попасть внутрь космической станции, а проще – туда, где наливают, не удалось. Помешала не невесомость или козни компьютера. В дверях стояла дама в брюках, с комнатным бульдогом на поводке – соседка, и что-то кричала продавцам. Судя по голосу – пила не кофе. Я прошагал мимо, чтобы дать ей высказаться и уйти, но все равно потом столкнулся с ней лицом к лицу. Пришлось поздороваться.
Под сводами «Овощного» было гораздо лучше, чем в других местах кромсаемого и дробимого города, где давно изничтожили само понятие «тихая забегаловка на тихой улице», или – тихая улица, а на ней тихая забегаловка. Где эта улица, где этот дом? Все вокруг напоминают обманутых грузчиков, тех, кому нечего разгружать, а значит незачем жить. Однако умирать они не хотят, и не расходятся. А вдруг подъедет долгожданный рефрижератор?
Внутри «Овощного» было совсем иначе – это ощущение способно проникать даже в трезвые мозги, точнее – через зрение в сердце паломника, перешагнувшего порог, за которым прохлада советского гастронома.
Оба борта ворот, ведущих в «Зал» или Ложу Дагона, были притворены и замкнуты цепью. По ее звеньям неторопливо лазал, бесшумно перебирая лапками, паукообразный кот-ученый. Видимый и невидимый. Что мне в данный момент нужнее – чтобы он появился или наоборот, пропал с глаз, я раздумывать не стал, а сходу заказал сто грамм и две колбаски.
-Ты, я, смотрю, сочетаешь полезное с приятным?
Такой голос (прорезающий воздух даже шепотом) мог принадлежать лишь одному из тех, кто до сих пор жив и меня помнит. Словно рядом, на тихой громкости включили Слэйд. К моему столику подступил Армянский Каррузо. Без шапки (зачем ее доставать, если круглый год тепло?), аккуратно подстриженный под Жана Марэ, в руке разливное пиво. Удивительно – в июне, не выдержав духоты, он возомнил, будто его катапультировали на раскаленный Меркурий, и в шесть часов утра принялся колотить палкой по трубе, выкрикивая: «Звоните в милицию…срочно! Жарят!.. Срочно!», пока его не вывели под руки, как звезду рок-н-ролла из подъезда санитары.
Я допил свою водку быстрее, чем он свое пиво. Со мной уже вполне можно было и поговорить. Желательно, о вещах несложных. Каррузо достал сигареты, мы вышли, и уселись на перила под словом «Продукты», с почти истребленной на Украине русской буквой «ы».
-Ты в курсе или не в курсе – я ж кодировался! И скажу тебе так: вся эта кодировка – хуйня. На пенсии. Деток больше не тренирую. Устроился в кегельбан. А ты как?
-Все там же. По нотам. От ангажемента к ангажементу. Между ними что-нибудь еще, зависит от обстоятельств, – мне понравилось, что Каррузо говорит «кегельбан», а не «боулинг». – И что кегельбан?
-Молодых понабирают, те набухаются – приходится выгонять. А у меня там свой телик стоит, уже мозоли на жопе насидел. Курить будешь?.. Я – две пачки в день железно. Курю и смотрю телик. Правда, вчера…бухнуть пришлось. – Каррузо поднес мне спичку.
Боулинг-боулинг. Это, где не давно случилась трагедия. Малышу практически оторвало пальчики тяжелым шаром. Молодые родители привезли из Киева первенца, дедушке с бабушкой показать… ну и поперлись в боулинг. Малой просит: «Дай! Дай!» Папа разрешил.
Выведывать подробности от Каррузо я воздержался, а он между тем говорил, говорил не умолкая: …зрение начинает садиться, долго читать не могу, а на дежурстве шо-то ж надо делать. Лежит пачка газет. Веселые, я тебе скажу заголовки, типа: «Любовь до гроба и в гробу», «Мертвые не потеют».
-Ну, это старое.
-Ясный перец, что старое. Ты слушай дальше: «Чпокни меня холодненькой». Поклонница завещала известному артисту свое тело.
-Труп.
-В принципе труп.
-А кто хозяин заведения.
-Хозяев двое – брат и сестра. Обои в белых костюмах. Машины такие, чтобы руль с правой стороны, как на Западе. Фамилия директора – Тынахер, из немцев Поволжья.
-Кстати, о немцах. Вальдемар фон Ящер почему не влияет на брата? Тот, по-моему, стал сильно многопьющим.
-Та пьет по-страшному. Три дня керосинит, потом два дня водит маршрутку. Или вон, тоже чудо…
Каррузо мотнул подбородком в сторону. Седой, похожий на изможденного ежа гражданин, обеими ладонями сжимал капроновую емкость с пивом, стараясь не выронить припекающий ему пальцы чинарик. Он был в костюме, но похудел на два размера – очень сильно похудел.
…его же прямо здесь тряхануло, был случай. Выносили. На носилках. Значит, ты пока здесь?
-Д-да. До конца ноября.
Почему это и Каррузо и Цыган (я вспомнил кличку пожилого ежа) пьют пиво, а я сразу водку? Неужели мне совсем хана? Не может быть.
-Что-то надо читать на дежурстве. Ты мне что посоветуешь?
-Не знаю… Попробуй перечитать Пикуля, Балашова…
-Правильно. Истину глаголешь. Начну с «Руси изначальной». Когда-то на нее молились.
-Д-да. Хорошая книга.
-Ну, бывай.
-И ты, Вадюша. Не поминай лихом.
Он удалился за угол – значит пошел не к себе домой. А во мне от выпитых ста грамм пробудился страх перед следующей порцией.
Д-да – выдавил я третий раз. – Если Каррузо узнает на улице и передает привет (он это действительно делал), значит…плохи мои дела. Вернее, не так хороши как раньше. Я хочу сказать – дистанция сокращается. Стремительно. Есть такое уцелевшее слово (или «срочно!», как орал Вадюша перед лицом белочки). Это слово по-прежнему в строю. Некоторые слова сберегли себя, выжили. Зато другие, пускай немногие, но меткие и емкие, удалось искоренить без следа. Слишком обидно и точно звучали они для тех, кому они мешали.
Каррузо умеет вымолвить слово с таким отзвуком, чтобы время прекратило выебываться, и отступило за ту черту, где нет, и не может быть места потомству клофелинщиц и реализаторов. Вот и давеча он сказал «кегельбан», а не «боулинг». Разве подобное благозвучие не стоит слезинки одного отпрыска семьи, сосущей соки из этой земли, словно они сосут в доспидовом Сан-Франциско. Стоит добавить, что Каррузо никогда не скажет «пивбар» или «в пивбаре». Строго «пивная», строго – «в пивной».
По примеру Вадюши и Цыгана я тоже решил побаловаться пивом. Только к моей пивной требовалось пройти метров двести в противоположный конец улицы. Я перешел через дорогу. Оттуда трезвому взгляду хорошо видны по-летнему или по-больничному одетые бухарики-работяги в белых шведках с коротким рукавом, они собираются, опираясь на бледно-металлические евро-костыли, под сенью последних акаций, раскинувших у них над головами ветви в ожидании неминуемого. Изо дня в день они волочат сюда свои «отказавшие ноги», по-своему верные себе. Почти у каждого, кто пьет, пережив нечто неожиданное, почему-то отказывают именно ноги. Или одна нога – malagamba. По-итальянски, даже скорее по-румынски – дословно это будет «больная нога». У Сермяги – «нога в ботинок не залазила», и Стоунз перед последним январским вылетом тоже успел заделаться малагамбой. Не говоря уже о Владимире Шандрикове – разведчике Подземной Вселенной. Малагамба – нормальное название футбольной команды инвалидов коварного космоса.
Это всегда так, это всегда – пьешь, чтобы ни о чем не думать, а вместо этого мысли разбегаются и путаются… И времени до сих пор одиннадцати нет. Это плохо. Это плохо, плохо, плохо. Потому что мне не надо ни на работу (во вторую смену), ни на кладбище, куда, кстати, успели переселиться все, с кем еще можно было бы обсудить, в какую невылазную мерзость втянула себя эта… Как там они сами себя называют? В принципе, можно и так.
У Сермяги «нога в ботинок не залазила», зато в гробу он лежал, как на пляже – с запасом. Было куда положить колоду карт, поставить транзистор. И солнце более-менее человеческого сентября ласкало ему уже не подлежащий загару лоб. Гроб сидел на Серямяге как на исхудалом Цыгане его костюм – просторно.
Кстати, о путанице мыслей – в голове заиграл ни к месту подклеенный кусок трехчасовой давности. На рассвете мое пробуждение выглядело так: Слава б-гу! В эркере пусто. Бегло осмотрел все три подоконника. Нигде не прячется бутылка? Нигде. Затем – «дали отчие окинув», успокоился. Значит, есть время принять божеский вид, и лишь потом уже прогуляться к Барсуку, чтобы «омолодиться». Бутылка с недопитым алкоголем поутру пугает как портфель с учебниками – снова в школу, к доске, отметки, учительская злоба.
Учитель – блядь, родитель – блядь.
Дети вместе учатся читать и писать.
Сегодняшнее утро начиналось с песенки «Черное и белое» группы Three Dog Night, а завершится оно (единственная радость) не так скоро, но уж непременно жирной двойкой за безобразный похмеляж, с которым домой, даже если тебя там никто, ну никто не ждет, возвращаться неприлично. Потому что это неправильно и не хорошо. Взрослый человек – «сивый и заматеревший», как только что отметил Каррузо, и так пьет, так по-детски переживает за невыученный урок.
Мне наперерез, сунув руки в карманы кофты-кенгуру, шел к остановке Вальдемар фон Ящер. Абсолютно трезвый, прыткий, словно кузнечик, в узких брюках цвета неокрашенной трубы. Непьющий дурдомщик – что в наше время может быть жизнерадостней и жизнеспособнее?
Мобильный, подобный воробушку Вальдемар. Запустишь палкой и промахнешься. Из-за этого у меня и боксом, и со стрельбой, и с бас-гитарой ни черта не получилось. Оттого, что зеваю… Пиво, пожалуйста. Да. Одно темное. Два двадцать? Без сдачи.
Для чего я посоветовал Каррузо этих авторов? Кажется, ему когда-то нравились исторические романы. А кому они не нравились? Хроники, расследования всевозможные: «Пределы вандализма», «Кардалыга – проглоченный геноцид», «Масоны и власть»… А разве вот этот листок с рекламой меньше рассказывает (или умалчивает) о нашей эпохе, чем труды специалистов? Закупочная контора «Сдалолай». Это та самая, где на приеме спокон века стоят два питурика – Рома с Колей. Кое-кому приходится их обходить. Но своих они обязательно предупредят насчет мяса: сегодня брать нельзя – либо просроченное, либо мертвечина.
Вадюша в опустевшем боулинге, перечисляющий, словно Хома Брут, фамилии организаторов Красного террора. И шары, шары… оливкового… впрочем, понятия не имею, какого они цвета – я там ни разу не был. Видел кегельбан в фильме «Мертвый сезон». Странно, я как-то не подумал – а разве такие заведения, как боулинг-рум, закрываются на ночь? Возможно, Каррузо перепутал – он имел в виду игровые автоматы? Или я его неправильно понял? Как понял – так и понял.
Книга караулит читателя. Подстерегает, игриво откинув страничку: перечитаешь? Помнишь, как ты меня проглатывал? Самая бестолковая мода выглядит обаятельной тому, кто любит оглядываться на то, чем его обманывали: разве такое может (могло) не нравиться?
Книги и знания – это «твердый» жир. Единожды нагуляв его уже не скинешь. Очень коварная штука – плацдарм для самых пагубных заблуждений.
Деревья в самом деле перестали шуметь – отсюда тишина по утрам, словно в классе, когда все повыходили. Или на складе – лишь по картонной коробке  беззвучно семенят тараканы, восстанавливая численность притравленной нации: «Народ мiй е! Народ мiй вiчно буде! Никто не переклеслить мiй народ».
«Перекреслить» – это опрокинуть кресло-полуутопленник, дрейфующее в оливковых водах, наполнивших ров перед сермягиным домом, хотя дождей в том месяце не было. Нет – не с небес просочились те осадки, отказывающие в отражении «Дому Эшеров» по улице Гибельной, Парусной, Марочной… Эшеров, Эшеров. Постойте-ка, разве фамилия сермягиных соседей, той семьи, которую он так настойчиво склонял к репатриации, была не… Ошеровы?
Тишина жуткая, как временная нежеланная анестезия после сомнительной операции. И на фоне беззвучия сон гремит, грохочет в голове спящего пьяницы, словно невыключенный телевизор. А жужжащий майскими пчелами шиповник, или аллеи с порхающими в центре города, последи проспекта, бабочками, ни вообразить предельно ярко, ни полностью погасить в памяти уже нельзя. Уже нельзя. Как мелодию той старой группы – почти невесомые клавиши электрооргана, будто круги на воде, и голоса поющие: Soon Therell Be Rain. Скоро будет дождь. А слышалось с первого раза «Шумэл дэрэв...»
Теперь же, взамен ветвей и листьев шуршит и шелестит, только не на уровне окон, а гораздо ниже – где-то там внизу, среди вечно непромытой травы газонов-половиков, между чахлых веников по плиточным тротуарам рывками передвигаются, словно карлики в маскхалатах, брошенные пакеты, скребутся обертки, перекатываются скомканные кульки, прыгают пачки от сигарет, передавленные пальцами тех, кого успели слепить под Патрисию Каас… В общем: «Снова вокруг весна бушует». Хотя за окнами практически Сочельник.
По идее в данную минуту, огибая холодное темное пиво, сверху могли бы кружиться и падать мне под ноги ломкие листья. Пока они опадают, все кажется, будто ты в плаще и в другой эпохе. Могла бы доноситься «какая-то славная музыка» – привет от «Калины красной с недавно умершим Шукшиным. Я тут припомнил одному, мол, в один день с таким писателем родился. Так этот (не будем выражаться) только надулся и ничего не ответил. Видать уже не модно.
Почему-то в местных журналах для успешных людей никогда не печатают некрологов. Странно, почему? Можно подумать, они совсем не умирают… Лично меня устраивает единый день рождения определенной, допустим, народности или организации. При этом я не возражаю, чтобы у них был и единый день смерти. Представляете, без всякого злорадства и азарта все знают и ждут, что сегодня полностью, до последнего кадра вымрут такие-то?
Под ногами зияли гнилыми фильтрами обрубки последних тополей этой улицы. Падать листьям было больше неоткуда.
В боковом кармане пиджака с прошлых безумств завалялся вяленый бычок. Повертел, понюхал, почистил и съел.
Если бы я соображал, что такое «зенит», я бы сказал, что солнце у меня над головой в зените и уже пробило полночь. То есть – двенадцать часов дня. У Барсука, давно пропавшего из виду Барсука сейчас обеденный перерыв. Старые двери, к этому времени они уже не кажутся люками космического корабля, запирают изнутри. Клиентов с костылями и без них выпроваживают на свежий воздух. Они не возмущаются – статисты фильма очень тихих и не всякому заметных ужасов. При явной беззащитности этих, в общем-то больных, скажем прямо – обреченных людей, от них исходит какая-то неподдельная безмятежность. В союзе с равнодушием к обступающему и теснящему миру, она делает их совершенными инопланетянами. Никак нельзя стать такими как они, но в то же время, нельзя оказаться ни хуже, ни лучше , поскольку им до тебя нет никакого дела. При этом убывающее количество этой команды огорчает их самих не более, чем вступление в нее новых атлетов. Был «Союз-Аполлон», а это у них какой-то «Союз Аполлонов».
У Барсука закрыто – вот и хорошо, вот и прекрасно. Будем прогуливаться, восстанавливая фильмы, песни, и связанные с ними забавные недоразумения. «Рыбу украли!» – это, по-моему, «Как утопить доктора Мрачека»…
Барсучий обеденный час дает человеку шанс совершить торможение, чтобы тот не сгорел в плотных слоях перегара до наступления сумерек, когда выпивать уже не так страшно, под ледяными звездами самого древнего галактического коньяка. Не ты первый, не ты – последний.
В полдень убыстряется не время, а жизнь. То, что не мешало бы растянуть на целый день, происходит всего за два-три часа – таким образом, в одних сутках умещается целая неделя. Вы понимаете, что я имею в виду. Так можно себя окончательно угробить всего за один год. С водкой не шутят.
Каррузо видимо никогда не вникал, что глотка у него луженая, как у того человека из группы Слэйд в цилиндре и с бакенбардами. Его идеалом был Градский, я же знаю. Он бы скорее обиделся за такое сравнение. Пока есть, кого сравнивать, а главное – есть кому сравнивать, пусть эта мысль остается занозой у меня в боку. Для чего объяснять Каррузо то, что трудно объяснить, если человек не в курсе, когда вокруг так много легко объяснимых вещей. Вот эта легкость и подталкивает любителей легких пояснений к прилавку – еще и еще раз.
Сознавая, что их никто не будет фотографировать, они толпились там, где я рассчитывал их увидеть – беззащитные, но никому не нужные. И Цыган с Каррузо, и примкнувший к ним ящериный брат, белокурый, и от этого всю жизнь (а прожил он немало) краснорожий. Поблескивали еврокостыли тех, кому без них до этой точки уже не добраться. Советских костылей из дерева здесь давно не купишь. Я имею в виду фасон, нет – не фасон…чертежи…тьфу, короче говоря – модель. Послевоенную.
Они ждали на улице, пока пообедают продавщицы. Одна пьющая, другая непьющая. Выдуманные и непридуманные. Возможно, в уголках их самых коротких рассказов где-то мелькал и я.
Мои герои – не обитатели из пальца высосанных «аутсайдов». Мои герои – обычные люди, они живут в подъездах. Выходят оттуда, заходят туда. Иногда пошатываясь.
Случалось, и они выбегали на улицу в тесных новых сандаликах, позднее – в вельветовых «мокасах», а тот, кто еще следил за модой, успел, наверное, прогромыхать по ступенькам платформами – и тоже, только туда, туда, на свободу, где дышится, любится и пьется так легко, словно вовсюда, куда можно и куда нельзя добавили ментола!
Кого-то манят более сложные лабиринты. Кому-то простота отвратительна и нелюбопытна. Я думаю, желающих заглянуть в хитровыдуманные миры опытных фантастов хватает в любом населенном пункте. Лично мне вон те «малагамбы» в спортивных штанах (до того, как их переименовали в «треники») намного интереснее и ближе самых безупречно описанных пришельцев. И не надо объяснять почему.
***
And so looking about him, and every moment finding or fancying new food of wonder, he walked along the pavement, intending, without further delay, to make his way home.
Le Fanu. “The Spectre Lovers”
11,13 декабря 2007
Tags: проза, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments