ЗРЕЛОСТЬ ПОСЛЕДЫШЕЙ

Существуют маски посмертные, в чью подлинность и существование верят все, и есть маски рейтузные и трикотажные, под которые подгоняют физиономию наследственность и время, об этих масках говорится значительно меньше.

Сказать по правде, кроме песни Владимира Шандрикова, я больше нигде и не встречал о них упоминания ни от близких, ни от посторонних людей, да и в песне этой, если уж быть откровенным до конца, про них открытым текстом не сказано ни слова.

Тем не менее, рассыпной лук или картофель не напоминают ничего, однако же, если ими наполнить авоську, она примет знакомую форму.

Разумеется, реконструкция человеческого лица, если вами не руководят цепкая память и чутье, требует куда более кропотливой работы, но, к счастью, у нас есть кинематограф - документальный и художественный, в котором сохранилось и обитает, можно сказать, параллельное человечество всех мастей.

Богатейшую картотеку образов, исчезнувших, казалось бы, навсегда, представляют фильмы студии имени Довженко, в частности “Инспектор уголовного розыска” и “Будни уголовного розыска”.

Моим любимым образом и по сей день остается заведующий отделом музыкальных инструментов, живущий с липовым дипломом музыковеда.

Аутентичней его, разве что, следователь Скляр из сериала “Незнакомец, которого знали все”, но это отдельная тема.

“Больше нет таких людей. - вздыхали мы, выпивая в девяностых. - И взять их теперь негде. Все ж поуезжали.

Таких может быть и негде, но возвращение других остальных лишь делом времени. Мы просто не умели терпеливо ждать, как ждали повышения по службе или загранкомандировку герои советской человеческой комедии.

Со временем в неуклюжих реконструкторах хиппизма стали все отчетливей проявляться черты обывательских любимцев их бабушек и дедушек, сходство - в зависимости от комплекции, то с Калягиным, то с Вячеславом Тихоновым, а пустоутробные разговоры про альтернативный рок стали звучать как запись по трансляции, где зубной врач с товароведом обсуждают новинки “Утренней почты”.

В данном случае наш пессимизм себя не оправдал, но и оптимизм получился безрадостным - ну, дожили и до этого, и что с ним делать?

Разумеется, насильно любоваться этим нашествием эпиметеев и эпигонов, как фильмами Сокурова, нас пока никто не заставляет, но факт остается фактом - доживать эту жизнь придется среди них, прекрасно зная и помня, какой это кайф.

На протяжении тридцати с лишним лет мне в роли участника застолья довелось наблюдать одну компанию, где при каждом собрании всплывал один столичный мюзикл, или, т. наз. “зонг-оперу”, что ли, из тех, про которые думалось только одно - “неужели это кому-то может нравится даже здесь?”

Именно так и происходило - словно в пьесе Д. Б. Пристли, каждый гость, кроме меня, исправно делился своими восторгами в течении тридцати, примерно, лет, ни на шаг не отступая от занятой им позиции, превознося этот, говоря языком раннего Децла, “шитовский шит”.

И барин, и часть его столовников уже на том свете, остальные, одичав от старости, слоняются, лелея свой стокгольмский синдром, готовые поддержать любую мерзость или маразм, только бы слоняться в ногу со временем.

Которое у них теоретически было, есть и будет. Дамы, по-моему, и вовсе не сдаются, как принцесса Турандот или партнерша Кторова в спектакле “Мой милый лжец”, и кто-то этим тоже пользуется.

Я затевал этот монолог в виде лечения шоком, чтобы, запугав и запутав самого себя, плюнуть и оборвать его, не закончив, тем не менее, он подходит к концу.

Озираясь на живых и мертвых маразматиков и ёбнутых старух, я четко вижу то, чем располагали американцы середины семидесятых, не ковбои и гангстеры, а, скажем так, молодые интеллигенты с профильным образованием - “еврейчики” и даже “гомики” (самым невыносимым в том коллективе был один комсюк-криптопед, кстати), и четко вижу анимацию Бакши, слышу музыку Джемса Тэйлора и Steely Dan, хореографию Боба Фосси и Твайлы Тэрп, драматургию Сэма Шеппарда и Нила Саймона, как минимум, зачем усложнять, верно?

А с этой стороны по волне моей памяти плывет обратно отборный “шитовский шит”, что-нибудь вот такое:

Дальнейшее напоминает финал картины по Джону Блекберну - дети, дозревшие до рейтузно-авосечного сходства со своими предками, начинают непринужденно повторять то, что они видят на экране, текст куплетов и танцевальные движения известны им заранее.

И никто никуда не поуезжал.