Владелец дачи, известный музыковед, выпестовавший целую плеяду себе подобных сусликов, рассуждал о синергии рокенрольных стихий, сверкая перстнем на пальце руки, которой он мял газету в туалете коммуналки, мял что-то чертежное в уборной общежития, а затем, когда одна взрослая тётя уговорила его воцерковиться и опроститься, переехав в деревню, он ею только крестился, потому что мять было нечего. По вечерам они слушали по радио “Россию вчера, сегодня, завтра” и “Трубный зов”. Молились вместе снаружи. Молиться ходили на один конец огорода, за надобностью на другой, за которым маячило кольцевое шоссе. Однажды утром, застывшая в молитвенной позе, взрослая тётя-филолог, когда он потрогал ее сквозь плед за плечо, бесшумно повалилась лицом в пустую грядку... Вечерний звон, вечерний звон, - подумал Самойлов. - как много дум наводят Свонз. Интересно, узнает ли он меня после стольких лет сытости, и полезет ли на рожон? Клавишная “Ямаха” на видном месте и пара дорогих (от Сергей Иваныча, не иначе) ракеток поверх большого постера Кьюр, должны были намекать на разряд по теннису у хозяина и гнесинку по классу ф-но у хозяйки, похожей на Ханну Шигуллу с подмосковного конкурса двойников. Пиздеж, конечно. В духе газетной биографии Гарина и Зои в “Гиперболоиде”. Он снова проследил за жестом докладчика. Рука была прежней, но перстень не тот. Возможно, что это и вовсе был совсем другой человек. *