СЕЯТЕЛЬ В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ
Сельский житель сто процентов консерватор, и чужая отсталость развращает, когда ею бравируют, как это умеет делать реакционное крестьянство, проникая в большие города.
На первых порах ренегат-горожанин просто чувствует себя комфортнее в шкуре водевильного колхозника. Выражаясь намеренно коряво и называя магазинную выпивку и закуску народными именами, он упивается свою простотой, поглядывая в зеркало, как Дориан Грей, не одичал ли? Но с полок за спиной вместо "Поднятой целины" по-прежнему смотрят "Акцентуированные личности" и Кортасар, а в голове звенят "Два тракториста", и слава б-гу, я не тракторист, ликует озорной ренегат, но уже с оглядкой, не слышит ли кто.
А тем временем жена его, накатив, уже не намекает на аристократические корни из Прибалтики, а ноет по раскулаченных и сосланных, да таким тоном, что либо подвывай, либо бутылкой по кумполу.
С селом всё ясно. Однако куда страшнее городская деревенщина, сравнивающая переводы Фолкнера в обезьяньих вольерах своих кухонных оранжерей.
Та, что за тридцать лет гласности так и не удосужилась освоить хотя бы халдейский инглиш, принимая невежество за гарантию вечной молодости, когда им - несмышленышам на шестом десятке разжевывают и сплевывают в рот со вставными зубами "шум и ярость" Сорока и Голышев, потому что они до сих пор не уверены, где ставится ударение в фамилиях типа Селинджер или Киссинджер.
*