Странно вели себя старики-меломаны...
Странно вели себя старики-меломаны, дорываясь до ранее малодоступного материала, по мере его переиздания в цифре, но мне, как всегда, было любопытно за ними наблюдать, потому что мне любопытен любой ажиотаж, до тех пор, покуда лихорадит других.
Данная паника не утихала на протяжении всех девяностых.
Они - эти старцы словно забыли или делали вид, будто не понимают, что любая любимая песня их молодости повторяет себя три раза в рамках двухминутного регламента: куплет, куплет, припев, соло, припев, куплет.
То есть в чистом виде, без коммерческого удлинения, ей хватило бы тридцати-сорока секунд.
Тем не менее, старики могли истязать слушателя или гостя часовыми "подборками" Клиффа Ричарда, разумеется, раннего, пока не скурвился, Роя Орбисона и т. п., где все композиции на одно лицо, сделаны по одному-двум шаблонами и нередко сыграны в одной тональности.
Что руководило этими просветителями и что и кому они хотели доказать, кем воображали себя в момент просвещения, это образ, опять же, нормальным сознанием почти не воспринимаемый.
По крайней мере меня эти сеансы принудкормления отрезвили, и я перестал насиловать своих и без того редких гостей лошадиными дозами нафталина, памятуя, что чорный монах, читающий над усопшим – типичная галлюцинация при белой горячке.
Однако находились и те, кому подобное издевательство было по душе, не все из них умерли, но все изменились, и, с трудом опознавая одного из таких сладкоежек на чьей-нибудь тризне, я всякий раз припоминаю эти строки:
"Родился сын у бедняка.
В избу вошла старуха злая.
Тряслась костлявая рука,
Седые космы разбирая.
За повитухиной спиной
Старуха к мальчику тянулась
И вдруг уродливой рукой
Слегка щеки его коснулась.
Шепча невнятные слова,
Она ушла, стуча клюкою.
Никто не понял колдовства.
Прошли года своей чредою,-
Сбылось веленье тайных слов:
На свете встретил он печали,
А счастье, радость и любовь
От знака темного бежали."
Опасайтесь запоздалой щедрости коварных стариков. Делить с ними нечего.
*