Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej



=В ТЕМНОТЕ (ЧАСТЬ ВТОРАЯ)=

Сами по себе, взятые отдельно: шум льющейся воды, звон колокола и темнота – ничего собой не представляют. Закрученный кран, железо, при ударе не издающее звука и постоянно горящий свет намного страшнее, и гораздо сильнее давят на психику.

Еще не было девяти, а он уже лежал под одеялом, и с тревогой поглядывал на градусник в футляре: до какой отметки взбежит ртутный столб, если его сунуть сейчас подмышку? Позавчера было 39˚. Он не хотел видеть это ужасное число, и мысленно переставил цифры местами… Сколько лет будет ему в 93-м? об этом думать было совсем неприятно.

Позавчера ему казалось, что начинается бред. Спрашивать у домашних, бредил ли он на самом деле, или кривлялся от отчаяния, было бесполезно. Ему уже запомнилось словечко «симулянт», сказанное в его адрес. Мол, мальчик много болел в раннем детстве, вот и приучился преувеличивать степень своего недомогания. Да он у вас давно перерос все болячки! А взрослые вокруг паникуют. Смотрите, это войдет у него в привычку, тогда намучитесь.

Заканчивалась украинская версия «Вечерней сказки для детей», а вместе с нею и еще один день, прожитый как в сказке, которую смотреть противно. «Рученьки, нiженьки» – пел с экрана колыбельную какой-то «педераст Кики» в народном костюме. У него даже не было сил, чтобы включить магнитофон, и чем-нибудь заглушить эту насаждаемую сверху гадость. А в животе лютовала изжога от жареной на маргарине картошки. Курской, пояснили ему для чего-то.

Не могут закрыть к себе дверь. Она почему-то до конца не закрывается. А сами только и ждут, чтобы проорать свое любимое: «Не держи так долго холодильник раскрытым – испортится, ты чинить будешь? Закрой масленку - масло обветривается!»

Простуда ему сейчас на хуй не нужна! Он созванивался и выяснил, что «заказ» будет готов в воскресенье. Собственно, он и был готов, оставалось только сходить за ним на Жуковского, как в аптеку. Но в субботу он прямо с утра разболелся, с тоской увидел, что среди ночи из носа снова текла кровь, и на подушке оставались бурые пятна (это ничего, это просто сосудик лопнул), потребовал (иначе вытолкают за дверь), чтобы ему измерили температуру… К обеду он уже был в полузабытьи. Видел, как они, скрепя сердце, открывают для него банку с привезенным из Подмосковья, драгоценным малиновым вареньем, и еще больше слабея от досады, понял, что завтра никуда не пойдет и ничего не получит. Сквозь дрему он слышал, как шлепает по снежной слякоти тяжелый зимний дождь, как волокут старшеклассники гремучий металлолом, видел, что в комнате уже темно и никого нет.

Сейчас горит, покрытая новым плафоном (он и до коммунизма останется «новым») лампа под потолком, рядом с кроватью заботливо поставлен самодельный табурет, на нем – термометр, пустая кружка с Богданом Хмельницким, дефицитный сборник «Антология сказочной фантастики»…В градуснике ртуть – опасная, говорят, штука. Вреднее хлорки… Плафон – это хорошо. И, наверное, не дорого. Хоть что-то изменилось в комнате за несколько лет шестого десятилетия Советской Власти. Письменный стол (это – для уроков, не для баловства), точнее часть его прикрывает защитное стекло от старого телевизора «Рекорд». Новый – «Горизонт» (он называет его первым, пришедшим в голову словом) ревет, как бык. По-моему, взрослые его боятся, и поклоняются телевизору как приворожившему их роботу-убийце.

Под стеклом три цветные фотографии. Естественно, не родственников. Дип, Хипп и Гранд Фанк. Лед Зеппелин, пардон, только черно-белая. На цветной оказалась другая группа – Free. Их внешне можно спутать.

А все равно, стоит посмотреть на стены, и сквозь узорчатую побелку проступает «открытая» проводка, фаянсовые ролики, и провода-«косички». Незаметно появились новые розетки (старыми стало опасно пользоваться – они искрились и болтались «на соплях»), от них питаются утюг, телевизор и уродливый рефлектор, которым ему прогревают легкие. Плюс барахлящий магнитофон-приставка, похожий, как и все, что выходит из моды, не то на патефон, не то на чемоданчик газовщика.

Родственники, родственники, родственники – группы и солисты, певцы и певицы. Только за границей их нет. А у кого-то, между прочим, есть, но это тема отдельного безрезультатного разговора. Посылки с дисками поступают на другие адреса… Наши родственники пластами не занимаются – уходят от жен, уходят из семьи, издалека привозят начудивших дочерей делать аборты. Являются с гостинцами, и вызываются исправлять утюги, приемники и телевизоры.

Первые галлюцинации посетили его в июле 68-го, когда он заболел на Азовском море стоматитом. Сначала ему казалось, что он сам себя развлекает, как совсем маленькие дети, но его отвезли домой, стали водить в зубную поликлинику, покупали розовое варенье, а голоса и огненные змейки почему-то не смолкали и не пропадали.

В конце августа его разбудил творящийся за стеною хаос. Он выглянул в прихожую – по ней носился монотонный, бессмысленный гул – так один за одним пролетали над морем транспортные самолеты. В прихожей и кухне не было ни души… Злобно глянув на тесные детские тапочки, он широкими шагами прокрался к спальне бабки с дедом (заморыш «Рекорд» не выброшен, он теперь там покоится – на тумбочке).

Они столпились как на картине, и слушали перекочевавший к нему в последствии ламповый Telefunken – кто-то полуприсев на подоконник, кто-то оседлал стул – все вдвое, а то и втрое крупнее его размерами – толсторукие, тяжелоголовые. Сосредоточенно слушали что? – Пустой раз-го-вор. Ладно бы ещё модную песенку типа «Лайлы», а тут - чей-то голос без музыки. Какого-то «шахерезаду», подстать собственному слабоумию.

Сколько раз их раздражение выражалось словами «это не (его имя), а «Тысяча и одна ночь»!» Вероятно, из какой-нибудь оперетты фразочка. Он заочно невзлюбил это произведение. Книгу ему в руки не давали, но он с подозрительной миной время от времени заглядывал в нее самовольно, открывая наугад, с каждым разом убеждаясь, что был несправедлив в своей суеверной предвзятости, и все с большим почтением и нежностью клал на место томик избранных сказок, украденный из какой-то библиотеки для бесправных работяг. Он уже не связывал «Тысячу и одну ночь» с противными интонациями глупых взрослых теток на одно лицо.

«Ешь макароны, Шерханчик! По-флотски. Ешь! Ты хороший парень, только ничего не жрешь. Знаешь анекдот? Нашли утопленника – валялся на берегу, без одежды, без документов… Труп волной прибило. Ни документов… Лежит на спине, руки разбросал. Думали, думали – кто ж это такой? Кто ж это такой может быть? Перевернули на живот, а у него из…попки макаронина висит. Ну тогда сразу догадались – итальянец!» – хорошо, хоть этот отравитель атмосферы, прогостив у них в доме целое лето, наконец-то вернулся к жене, и нянчит второго младенца… Однажды он попросил его помочь решить задачу, и полубухой инженеришка трижды обозвал его «идиотом» за несообразительность. Зато про своих «Женечку» с «Аничкой» ездит по ушам, раздрачивая себя до слез. Приперся сюда с Севера, отслужив на подводной лодке, а внешне какой-то цыганистый хам – носатый и лупоглазый…

Сначала он не понял, где источник стука. Звонок должен работать. Резкий и громкий, как сигнализация в нижнем гастрономе. О более мелодичном устройстве, с тех пор, как деду повысили пенсию, слышны одни только разговоры: «Достать в принципе, можно, а кто будет устанавливать? Все денег стоит. Вот продадим гараж, тогда и обзаведемся музыкальной шкатулочкой».

Стучали действительно в дверь. Вероятно, на площадке было темно, и стоявший за дверью не видел кнопку звонка. Значит, опять перегорели «бараньи яйца» – две лампочки в одном патроне. Собрав последние силы, он слез с кровати и в шерстяных носках направился к входной двери, опережая взрослых. Надежда, вспыхнувшая внутри него, охладила и затмила простудный жар. Он был готов распахнуть дверь кому угодно.

Со стыдом и досадой он увидел, что они уже успели навесить цепочку, а ее позвякивание, он это знал, отчетливо слышно сквозь дверь. Последнее время дед, напуганный статистикой грабежей, сообщаемой на закрытых партсобраниях, завел моду подпирать дверь его детским стульчиком с выжженным на спинке кроликом в траве. Это позорище давно пора выбросить, но старик после инфаркта, надевает и снимает, сидя на нем, обувь – одни и те же сандалии и ботинки невыносимого вида. «Кролик хочет поймать Луну», промелькнули слова неизвестно откуда…

«Получай! – рука в перчатке протянула ему синий бокс с лентой. – Фашист гранату».

На пороге вырос Глафира.

«Я там тебе все написал, – понизив голос, добавил он, – заходил к Шульцу, и решил тебе забросить… – он хитро подмигнул. – …‘Чорную ведьму’».

«Я простужен», – доверительно сообщил он Глафире.

В черной шапке с острым козырьком, в коротком полупальто – его у нас все называют по-разному, одни – «москвичка», другие – «московка», Глафира напоминал Ангела Смерти, явившегося раньше времени.

«Шульц тоже болен, – бесстрастно произнес он. – Я погнал дальше».

Поразительно, пока они беседовали, никто не вылез и не вмешался: «С кем ты там? У кого это нет совести являться в такое время?!»

Осторожно заперев замок, и повесив на место цепочку, он проскользнул к себе в комнату, и автоматически включил магнитофон с приемником. За три дня его болезни подморозило, и пешеходы, проходя под окнами, с хрустом ломали обледенелую слякоть. От этого в комнате было еще тише.

«Звук! Дайте звук!» – криво усмехнулся он, представив себе кинотеатр.

Он внимательно прочитал надписанную Глафирой коробку, и высмотрев желанное название, поставил катушку перематываться. Нужные люди были с другой стороны. Один подкассетник дребезжал, он сердито поглядывал на него, нетерпеливо дергая левой ногой: «Черная ведьма» – это один слабоумный так перевел. Причем не нарочно, а уверенный, что так надо. Интересно, как бы он перевел на английский «Как прекрасен этот мир»?

Что делать с громкостью? Вспомнилось, как год назад по стене лупили, словно она не из кирпича, а из фанеры. Ну, тогда был повод – Ангел Смерти заглянул к соседям вовремя. Жаль, правда, что не подмел всю семейку комитетчика, вместе с партбилетами и припрятанной порнографией.

После того случая и у «этих» свой козырь появился – чуть что, бегут и начинают: «Сколько раз мы тебе… Разве мы тебе… Там все слышно!»

Поразмыслив, он намного спокойнее, чем еще за полчаса до визита Глафиры, убрал громкость до половины, надавил клавишу «воспр.», услышал щелчок и шуршание. Осторожно взобрался на постель, лег на спину, сложив руки на животе, как покойник. Он не обратил внимания, когда и как успел погасить свет. Ждать пришлось недолго – вскоре комнату, словно откуда-то снизу, наполнил шум проливного дождя, раскаты грома, и, наконец, в отдалении раздался долгожданный удар колокола. Он знал, что их будет двенадцать.

Открытие, сделанное шестиклассником Самойловым, в самый разгар летних каникул, не сулило ему ни почестей, ни премий. Его бы уж точно никому не пришло в голову полушепотом величать «отцом водородной бомбы», как продавшегося сионистам академика Сахарова. К тому же он хорошо помнил, чего стоило его товарищу Данченко открытие у того не по возрасту развитых, практически взрослых способностей чуть ли не в третьем классе – красный от злости, похожий на Высоцкого паренек у доски, и учительница, перечисляющая грехи пионера, возбуждаясь от собственного голоса: «Дома, он, понимаете ли, пиво распивает!..»

Выйдя на крыльцо магазина «Союзпечать», Самойлов бегло пролистал свои выигрыши – две научно-популярные брошюры и номер журнала «Театр», без колебаний сунул их в урну, торопливо свернул за угол, и понесся к трамвайной остановке. Ему, во что бы то ни стало, нужно было успеть смотаться домой за деньгами, и вернуться сюда до закрытия магазина в шесть часов, чтобы продолжить азартную игру с советской торговлей. Несмотря на подхваченную у дяди-алкоголика сентенцию: «Я с государством в азартные игры не играю, и тебе не советую».

Что же такое мог открыть рядовой советский школьник, плохой ученик, кстати, пока его друг Данченко отдыхал у родственников на Днепропетровщине, а картавая семиклассница, в чьей верности он сильно сомневался, по своей линии где-то в Анапе? Он совершенно неожиданно убедился, что сильно преувеличивал строгость здешней цензуры, обнаружив, что и у нас почти свободно продаются журналы с раздетыми или полураздетыми девицами. Ему тут же вскружило голову чувство особого избранничества, плюс та выгода, которую можно извлечь из этого открытия, пока другие дрожат от страха, разрываясь между убеждением, что у нас «все» запрещено, и верою, что так и надо.

Стоп! Стоп! Журнал (польский еженедельник «Panorama») не продавался, а разыгрывался в лотерею. То есть, его можно либо выиграть, либо выкупить по блату. Третьего не дано.

Самойлов еще не читал повесть Достоевского «Игрок», но уже знал, что существует такое произведение, вернее, смотрел по телевизору снятый по этой вещи кинофильм, после которого оставался смутный страх, как перед достаточно абстрактными наркотиками или при виде вполне конкретных спившихся алкоголиков под гастрономами.

«Наворотил Баталов смуристики» – застряла в голове реплика, сказанная одним евреем в гостях у эксцентричной кузины. Самойлов был слишком ленив и рассеян, чтобы чем-то увлекаться, помимо обычных для его возраста эротических фантазий. Собственно, он впервые в жизни просадил все, что было в кармане его вельветовых штанов – два рубля пятьдесят копеек. Десять кружек пива – с горечью подсчитал он, зная, что, свернув еще раз, выскочит прямо к пивному бару, где сейчас и пусто, и прохладно.

Он нервно уставился на соседнюю, видную отсюда остановку – ни трамвая, ни пассажиров. Значит, только что уехал. Чего ждать? – Самойлов глянул на плосконосые туфли, и ринулся по булыжному спуску вниз, он почти созрел, чтобы сорваться на бег. Самойлов видел себя взбегающим по лестнице к себе в подъезд. Поворот ключа. Он дома: «Жарь картошку, Ба!»

Нет… На сей раз будет иначе – никакой картошки. Из тайников будут извлечены все сбережения, включая (блажь первоклассника) юбилейные монетки). А потом – бегом обратно. Магазин расположен в дьявольски неудобном месте. Хорошо, что ему давно известно о его существовании. Когда-то его привозили сюда раз в полгода, чтобы поощрить серией сравнительно дорогих марочек за непонятно какие заслуги. Он как-то не числил за собой особых успехов и достижений. Скорее всего, это делалось, чтобы он заткнулся и не «цыганил», «канючил» и «клянчил» что-нибудь подороже – собаку, например, или велосипед. Так всю жизнь и промаялся без собаки и велосипеда.

А на велосипеде сейчас было бы в самый раз… под колеса вон того самосвала. Он увидела на вершине насыпи бочку с квасом – очереди нет, медяки остались. Нельзя! Ему кровь из носу нужно выудить эту несчастную «Панораму»! Зачем? Вы еще увидите, зачем!

Как это все случилось? Да как обычно. Подобно многим любопытным подросткам, Самойлов охотился за журналом «Кругозор», где регулярно мелькали зарубежные исполнители, в том числе и западные звезды. Он отлично понимал убожество этого издания, но ничего не мог поделать с этой «болезнью роста» – в его распоряжении пока еще не крутились суммы, достаточные для покупки фирменных пластинок, ему не хватало силы воли их накопить. А безалаберные родственники служили в данном вопросе Самойлову только дурным примером.

«Кругозоры» не залеживались, их расхватывали и тащили домой, чтобы насадить на шпиндель радиолы, любители и любительницы эстрады, болгарских сигарет и дешевого «сухаря». Но затаившаяся вдали от городского центра, почти в тенистом частном секторе «Союзпечать» могла хранить в себе приятные сюрпризы.

По выработанной привычке Самойлов «шмонал» любую периодику на иностранных языках, кроме монгольской. «Панорама» до этого дня ему не попадалась. Девица в мокрой майке без лифчика была на последней странице – вырезав, ее можно было без проблем засадить тому же Овчаренко за пятерик, правда, в кредит, с выплатой аж до Октябрьских, что не очень радует. Ну да Чорт с ней, с девицей. Он бы махнул рукой на этот действительно мелкий гешефт, и через полчаса эта самая рука была бы вымазана жирной скумбрией, а он , пока что пионер Самойлов, лениво и рассеяно наблюдал за тем, как шипят и растворяются в золотистом пиве крупные кристаллики соли… Если бы не фото – пусть смазанное и черно-белое, но любимой группы...

«Дьявол, убей мою душу!!!» – выкрикнул он, подпрыгнув в воздухе, ломающимся голосом. И тут у него за спиной послышался нарастающий грохот трамвайных колес.

До остановки оставалось метров сто, трамвай несся под откос, не думая тормозить (или это ему только показалось), его единственный вагон был почти пуст. Светофоры на перекрестке не работали.

Внезапно Самойлова охватила уверенность, что на следующей остановке он догонит трамвай и спокойно доедет до дома. Он чувствовал, что ноги сами несут его по спуску, через перекресток вниз, вниз, как это не раз случалось в более ранние детские годы, и стоило ему ободранных коленок, распухших пальцев и болезненных синяков.

«Вперед, мечта, мой верный вол!» – вспоминает он строчку из «Кругозора» с поэтом Брюсовым, совершенно ему неизвестным, даже заочно ненавистным господином. Он бежит все быстрее и быстрее, а раздутая до фантастических размеров ЦЕЛЬ выглядывает на задымленном горизонте, словно обложка «Master of Reality» из чужого портфеля.

Сначала он воображал себя жирненьким дяденькой, уже потерявшим слетевшую шляпу, с коричневым чемоданчиком, где что-то тарахтит на бегу. Вот сейчас он споткнется о шпалу, растянется, а из чемоданчика разлетаются зубчатые открыточки с киноактрисами. Нападающий (Данченко) утверждает, что видел подобный случай своими глазами… Новое превращение – вихляющий вагон догоняет покрытый плесенью труп, он готов пуститься колесом – по шпалам, бля, по шпалам, бля, по шпалам, оставляя за собою червей, как после дождя. Повезло тому, кто следит за погоней с задней площадки!

Догонит, не догонит… И, наконец – пустой скелет, ни грамма мяса настигает трамвай, и влетев через заднюю дверь, падает на прорезиненный пол грудой пятнистых костей… Пока что скелет проносится мимо больницы, где лежал с инфарктом его дед. Мертвец бежит за деньгами в тайнике, чтобы «выгребсти» (здесь так и говорят: «пекти», «текти» - вместо печь или течь) все до копейки, и успеть, успеть…

Он догнал трамвай, так и не сообразив, тот ли это был, или шедший следом. Забежал домой, взял деньги, вернулся и со второго раза выиграл то, о чем мечтал. По крайней мере, он не мог себе представить иной развязки этого безумного дня. До закрытия «Союзпечати» оставалось сорок пять минут.

Шестигранный барабан лотереи стоял там, где и раньше - на подоконнике, словно детский аквариум, такой же беззащитный и недоступный в своей уязвимости, хотя внутри него – там, в ограниченной тесноте, не плавало ничего живого.

Четвертый раз, за один день, садясь в трамвай, с вожделенным журнальчиком в левой руке, он, взявшись правой рукой за поручень, как-то по-книжному и не совсем по-детски задумался о себе в третьем лице: «Живет человек, полжизни нюхает чужие подмышки, потом, не сразу, но неотвратимо убеждается, что и у него точно такие же. До самой смерти».

Текстик на польском языке заметно девальвировал содержание куцей биографической справки с дискографией. Качество картинки было хуже трижды переснятой любительской фотокарточки с большим пальцем в верхнем углу. Разочарование понуждало призадуматься, как сеанс «зажимбола» на вечернем сеансе в летнем кинотеатре – надо это тебе или нет? Тебе в самом деле это нравится, или ты продолжаешь подражать так называемым простым людям, в надежде, что они со временем признают тебя за своего, и. если случится несчастье, помогут собирать разлетевшиеся из чемоданчика зубчатые открытки, закрывая глаза на то, что там изображено? По-моему, пора незаметно отдаляться от «охотников за Кругозорами», раз уж ты, Аким Простота, сблизился с ними столь опрометчиво. А в первую очередь – пошли подальше свою «первую любовь», тем более, она, рано или поздно, там и окажется – с таким-то «нюхом»! С Данченко еще надо работать и работать. Готов ли ты к этому? Подумаешь, ответь.

В конце сентября среди учеников самойловской школы замелькал патологического вида новичок. Звали новенького соответственно – 220. Проанализировав вырезку из «Панорамы», он скрипучим голосом изрек, тыча пальцем в отдел «дискография»:

«Ни хуя! «Sabbath Bloody Sabbath» уже не последний. Последний называется «Sabbatage», – и сластолюбиво повторил, растягивая гласные. – Сабата-а-а-аж».

Так оно и было. Редкостный случай, когда Азизян сказал правду.

4.09.2008

=В ТЕМНОТЕ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)=

Tags: В темноте, проза, рассказ
Subscribe

  • Хотим Бывалого!

    Балбесам и Трусам нужен Бывалый? Конечно, нужен. Причем, всегда и еще как. Желательно, постарше и повнушительней. Бывший сопртсмен, разбирающийся в…

  • Айседоры

    Не знаю, как сейчас, а до недавнего времени продвинутые пенсионеры любили вспоминать, как они ходили по центру города босиком, как будто там не…

  • Виниловый ад

    Лавка в полуподвале. Июль. Над умывальником кружат мухи, судя по голосам, за дверью туалета их гораздо больше, но мужской персонал…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments