Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Сила искусства

=АЛЛОЧКА=

 

"Дом стареет в три, нет, в два раза быстрее хозяина", – подумал Фидлер Кирик, придерживая пальцами шарик для пинг-понга.

Его партнер, приезжий певец Федоров, скрылся в проходе между забором и кухонным крыльцом, он направился туда, где под навесом шумели другие гости.

На яхте Фидлер уже ощущал себя стариком среди блестящих перекладин и упругих канатов. Рассеянность и ветхость брали верх над моложавостью, которая была Фидлеру вполне по карману, но уже не по возрасту. Давая волю неприязни, он все чаще мысленно любовался видом надежной посудины, кверху дном гниющей на песке.

"Правда, гнить там особенно не чему. В отличие от меня",­­ – усмехнулся Фидлер, осторожно положил шарик между двух ракеток и пошел вслед за киевлянином, а тот, это было слышно, настраивал гитару, сев за стол. Отпущенные струны тягуче гудели в каменном мешке двора и, казалось, что эти звуки издает колючая проволока, наброшенная поверх четырехметрового забора.

"Только что застукал себя на мысли, что этот мой дом, господа…"

"Твой гостеприимный дом, Фидлер"! – мгновенно перебил его Федоров, злоупотребляя снисходительным отношением хозяина к богеме.

"Спасибо, Виталик… что этот мой дом не что иное, как мавзолей со свободным входом и выходом. А я в нем обитаю, как вечно живой, не к ночи будет помянут, Ильич, хотя по отчеству мы с ним тезки, но никак… никак нельзя сравнить с Надеждой Константиновной мою маленькую, ну вот такусенькую проказницу (Фидлер очертил рукой ее габариты)… Кстати, где она? В общем, друзья, не вижу повода не выпить!"

"Фидлер жил, Фидлер жив, Фидлер будет жить! – проскандировал Федоров и, ударив по струнам ми мажор, потянулся к сосуду с "Козацьким хуторком". – Дневной стационар", – добавил он вполголоса, наливая полную стопку.

За пинг-понгом они с Фидлером обсуждали количество половых актов, уже не в день, а в неделю. Федоров приводил ошеломляющие данные, Фидлер скептически парировал  атаки своего гостя, всячески подчеркивая, что очень рад видеть мало повзрослевшего Федорова и выслушивать его давно известное бахвальство. Впрочем, так и было на самом деле. Фидлер идеализировал и чуточку жалел почти всех давних, ещё по советской жизни знакомых.

Последнее время певец при любом случае проповедовал жизненную необходимость позитивного мировосприятия – злоба с завистью отрицательно влияют на потенцию, а между тем – who won't fuck, won't fight. Последних слов Фидлер не понял, но переспрашивать не стал. Его поколение выросло на "Иностранной литературе" и целиком доверяло мафии любимых переводчиков, как сборной СССР по хоккею.

В числе товарищей Федорова, здешних – зареченских, тех, кто не спился, не уехал по известной линии, числился некто Кисленко. Теперь этот человек – престижный психоаналитик, "шринк", как называл его один тип, но тут уже не хватило познаний полиглоту Федорову, и он так не разобрал, что, собственно, тот хотел этим словом сказать.

Короче говоря, Федоров регулярно общается с психоаналитиком Кисленко, а тот его бескорыстно просвещает, индоктринирует.

 Выпив водки, Федоров расслабился, отпустил контроль над мыслями, и в голову сразу полезли негативные, малоприятные мнения-сорняки. Например, тот самый, довольно противный "шринк" однажды изрек, а Федоров зачем-то не забыл, вот такое:

"Среди малороссов мнения совпадают, как у самых "грамотных" и продвинутых самцов, так и самых бестолковых и отсталых самок – это касается и политики и любви, и ближайшего будущего".

"L'avenir", – брякнул певец-полиглот и, снова взяв гитару, от начала до конца исполнил довольно длинную песню-речитатив из репертуара Джо Дассена.

Ни Фидлер, ни Федоров (вредно для голоса), ни двое археологов из клуба "Яйла" не брали в рот сигарету. Чтобы угодить хозяину,  с куревом дружно завязала  вся фидлеровская "шофереска" – водители Фима и Руслан, охранники. Это приветствовалось, как чисто европейский жест, как элемент здорового аскетизма со стороны людей, выживших в зверские 90-е, неравнодушных к собственному будущему, будущему своих детей, внуков и т. д. Не желали бросать курить только женщины. Для них круглый год была открыта "курилка" в закутке, с прошлого лета переоборудованном под умывальник для приходящей тетеньки-садовника.

Фидлера Кирика особенно огорчало, что продолжает курить его "Аллочка". Не то, чтобы он ею тяготился, но ему хотелось, чтобы вредные привычки остались за порогом "мавзолея". Он даже созрел для разговора на эту тему с психиатром Кисленко, хотя  сам врач дымит как паровоз. Даже Федоров жалуется, что после общения с Кисленко, его в поезде бьет кашель. Поэтому "Аллочка", или, как называл ее остроумный Федоров – "человек без паспорта", деликатно уводила своих амазонок травиться в строго отведенном для этого месте, за ширмой из волнистого шифера. Пожизненный либерал Фидлер сравнивал это сооружение с берлинской Стеной позора, которая рано или поздно рухнет, и на территории его честно заслуженной усадьбы погаснет последний окурок.

"Oh, happy day!" – с чувством подпевал Федоров, похожий в эти моменты на чернокожего пастора.

"Аллочка" распустив по случаю гостей косу, курит, изредка, но глубоко затягиваясь, и негромко, с расстановкой рассказывает, что никогда не плакала в кино, и лишь один раз, впервые в жизни, "уже вроде как взрослая же девочка", разрыдалась на таком, правда, фильме, что не разрыдаться было невозможно. Жены археологов с уважением слушают монолог "большой хозяйки маленького дома", как обозвал ее однажды тот же Федоров, расстроенный тем, что денежный Фидлер никак не соберется организовать ему в родном городе сольный концертик. Кисленко строго отчитал его за остроумие:

"Вот ты все шутишь, а злокачественные "хтонические" эмоции скапливаются, подобно электричеству в облаках… Мой долг не допустить удар молнии".

Хлопнуло шампанское (кто-то предложил выпить "за дом"), и стайка голубей разлетелась с балкона фидлеровской опочивальни на втором этаже. Там за раздвижной дверью гардероба, и это хорошо известно экономке Винник, висит между пижам и халатов школьная форма десятиклассницы. А в зеркале под потолком, если сползает тинейджерский белый гольф, отражается внутренний сгиб колена со вздувшимся варикозным узлом, похожим на зигзаг молнии…Хотя  в данный момент там пусто.

 

А ведь было время, когда "пожилой маланец", как мысленно она окрестила Фидлера еще до знакомства, когда он только выкупил неказистую квартиру на первом этаже у них во дворе, "пожилой маланец" начал выскальзывать из ее крупных и грубоватых рук. Она это чувствовала, но совершенно  не знала, что делать. Чересчур легко – без проблем он ей достался. Тут их пригласили в кино. Премьера и все такое. Она была готова к любому повороту настроения, то и дело повторяя про себя бессмысленную и неуместную присказку "как карта ляжет". Но Фидлер обрадовался и без колебаний принял приглашение.

"Тыщу лет не был в нормальном кино! Пойдем, Аллушонок, а? Или шо?".

"Шо ж не сходить? Пойдем".

Показывали "Список Шиндлера". Звук был очень громким, как на дискотеке ее 16-ти лет. Ей, как безмозглой корове, почему-то хотелось хохотать, однако она сознавала, что в данный момент это не только не резонно, но и попросту недопустимо. А заплакать было бы уже перебор. Стоп! Почему перебор? Это же не просто искусство, фантазия типа "Звездных войн", оно ж и вправду все так на самом деле и было. Но слезы не текли. Ничего не получалось, словно на экране шел порнофильм или вестерн.

 

Тем не менее, чутье подсказывало Аллочке, что до сих пор не совсем понятный ей "маланец" ждет от нее, такой толстокожей, какую-то реакцию на демонстрируемые страдания, на прущие с экрана ужасы… Она так ничего и не могла выдумать, образ не складывался, покамест не припомнила то, что сумела не забыть из рекомендованной "маланцем" книги про сталинские, что ли, времена, хотя о Сталине там не сказано ни слова.

"Для моего поколения, – пояснил он ей ласково и строго, – это – книга номер один".

Мистика (50% книги было посвящено этой теме) "Аллочку" не приколола, зато юмористические места показались очень современными и доступными пониманию. Ее снова начал разбирать кощунственный смех, пока она не восстановила эпизод с перепуганной секретаршей.

"Ге-е-е!" – скривила она физиономию, испустив в точности такой же звук, и слезы наконец-то потекли.

Сидевший позади, также приглашенный на просмотр Федоров (он тогда еще мотался между Киевом и Заречьем) немедленно сострил:

"Бабы по найму рыдали сквозь зубы".

Правда, болтать об этом воздержался.

Пожилой, похожий на Луи Де Фюнеса спутник впечатлительной дылды никак не выказал ни одобрения, ни порицания по поводу ее слез, он, не мигая, досидел весь киносеанс до конца. Зато уже через неделю свозил новую знакомую в более пафосный Заднепрянск, где его знакомый скорняк Анатолий недавно открыл шикарный салон "Венера в мехах".

 

У Федорова был комплекс. Он остался у него с детства, когда маленький Виталий Вениаминович, стащив у взрослых журнал "Наука и жизнь", наткнулся в нем на незнакомое слово, и тут же прочитал его вслух по слогам "Пси – хоам… Эйлатик". Его похвалили, но поправили.

30.IX.08
Tags: проза
Subscribe

  • Sam The Sham Strikes Again!

  • (no subject)

    Every man and every woman is a Star Одна из лучших отечественных картин на тему так называемой "контринициации". Фильм отстаивает…

  • .

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments