Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

Долгожданная третья часть



=В ТЕМНОТЕ (ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ)=

Увидев, что от остановки 36-го к дому приближаются Азизян с Макашовым, Ткаченко помахал им с балкона рукой, и пошел открывать дверь. Он ждал гостей к пяти, но они почему-то задержались, а позвонить было нельзя, так как у Ткаченко еще не было телефона. Посуду на столе он расставил заранее, консервы убрал в холодильник. Не обращая внимания на отца, в коридоре возился с кубиками трехлетний ребенок. Детская располагалась справа от входа, свернув за левый угол, и миновав совмещенный туалет с кладовкой, человек попадал либо в кухню окнами во двор, либо в «залу» с балконом, откуда видна остановка.

Азизян с Макашовым опоздали из-за того, что, сойдя за пару остановок раньше, возле единственного в новом микрорайоне универсама, долго спорили, кто будет платить за бутылку водки, почти забыв, для чего они сюда приехали, и для чего она им нужна. Азизян настаивал, что поллитру должен взять Макашов, поскольку «порошок» добывал он – Азизян, а это главное, без этого – не обойтись. У Азизяна был план.

Зато вычислил Ткаченко более общительный и с виду безобидный Макашов. Азизян (в ту пору у него была кличка «Яшико»), обработав полученную от партнера информацию, немедленно уличил Ткаченко в еврейском происхождении, и заочно стал величать его «Винокуром», после того, как Макашов, уже побывавший у нового знакомого дома, подробно описал мебель, коллекцию пластинок, аппаратуру, игрушки сына и внешние данные жены. На вопрос – почему именно «Винокур», Яшико отвечал сугубо по-своему:

«Тот тоже любит низкосраких».

Водку они, кстати, так и не купили. Вместо нее каждый по отдельности раскошелился на вино, чтобы совсем не отменять операцию. Обе бутылки лежали в портфеле у Азизяна. Предвкушая поживу, он выбрал тот, что просторнее, командировочный портфель Папы Жоры.

Шагая вдоль усаженной молодыми топольками улицы, Яшико учил Макашова жизни:

«Ты мне поедь и покажи этого человека, а я ему расскажу, как надо».

«Как?»

«…раздвигаешь две половинки…»

Почуяв любимую тему Азизяна, Макашов расхохотался в надцатый раз за сегодняшний день. Первые перлы Яшико родил еще у себя в Старой Части, за «допингом», как он называл ядовитый кофе, который держал строго для себя, и прятал в секретере даже от родителей. На сей раз он критиковал Голду Меир:

«Не своим делом занималась! Лучше бы за щеку брала».

«Человек другого уровня», – деликатно возразил товарищу Макашов.

«Когда за щеку берут – все на одном уровне. Ты шо, не знал?!»

Начиная с конца зимы Азизян неотступно требовал от Макашова:

«Ты мне этого человека поедь и покажи…поедь и покажи… Если у него действительно столько «Саббата»,мы его угостим чем следует, он отключится – мы выгребаем шо нам надо, а он хай потом бегает и кричит «Караул!» То он уже в другом месте будет кричать! Главное – шоб он отключился… Ты мне его покажи, поедь – и покажи…»

За полчаса до высадки, в автобусе, не таком переполненном, как развозящие заводчан «экспрессы», говорилось примерно следующее:

«Благо дело, шо его баба пашет в две смены – у нее свой план, а у меня – план отравления. Благо дело, шо наш маланец полюбляет низкосраких, как и товагищ Винокуг-г-г!!!»

«Мы с тобой как два Сальери».

«Шо ви сказали? Моцагт и Сальеги! Ах – да, да, да! Все они там одним мирром мазаны, все они там – голубые… Ну так шо, хто там водку будет брать? У кого там папа начальник цеха? У меня или у …вас, а, не понял?»

«Ты уже совсем как Макаревич: ‘Ты – или я?’»

Ткаченко поправил половичок, и, услышав, как громыхнул лифт, быстро распахнул дверь:

«Ну вы и хо-о-дите!»

«Где ребенок? – с порога спросил Азизян, и тут же повторил вопрос другим голосом. – Где, я говорю, ребенок?!»

«Где Руслан?» – широко улыбнулся Макашов.

«Сейчас увидите, – дружелюбно ответил Ткаченко. – А зачем вы брали вино? – покосился он на два флакона. – Я же говорил, что водка есть. Я бы вас не приглашал, если б ее в доме не было».

«Где супруга, мi нэ спрашiваем, – вставил Азизян, старательно причесываясь у зеркала. – Понятное дело, ночная смена… Пахивали, пахивали на «почтовом ящике». Там дисциплина – приятно».

«Нормально! А хотелось бы пообщаться», – сиплым басом поддержал Макашов.

«Мойте руки, – немного рассеянно произнес Ткаченко. – А я Руськой займусь».

Макашов с очень гладким лицом и мягкими русыми волосами за столом выглядел степенно и положительно. Ему, как и Азизяну, были к лицу оптические очки в самой простой оправе. Собственно, оба являлись потомственными интеллигентами – Макашов в третьем, Азизян – во втором поколении. А если учитывать старшего брата Коршуна, тогда и Азизян тоже – в третьем.

Похлопав себя по карманам штанов, Яшико сымпровизировал подарок сынишке хозяина дома «…и коллекции», добавил он про себя тем же скрипучим голосом, каким общался с людьми вслух. Он достал из кармана спичечный коробок, пошуршал им, как мексиканский танцор, чтобы привлечь внимание занятого строительством малыша, а когда тот поднял голову, погрозил ему пальцем, мол, спички – не игрушка, картинно высыпал содержимое коробка на ладонь, и лишь тогда протянул его Руслану, как конфету: вот тебе, деточка, еще один кубик от дяди…от дяди… Как зовут дядю?.. От дяди Саши.

В нагрудном кармане вылинявшей венгерской рубахи (ее носил еще Коршун), у Яшико лежал второй коробок, спичек в нем тоже не было, а сигареты он продолжал носить в портсигаре, перешедшем к нему от Папы Жоры.

Макашов не курил совсем. Он начинал отпускать усы и бородку, густые волосы расчесывал на прямой пробор. Несмотря на цепочку без крестика, поблескивающую на нежных ключицах за распахнутым воротом, он смотрелся как порочный священнослужитель.

И моложавая мама, и неутомимая курортница-бабушка отмечают и ценят сходство юного Макашова с актером Богатырёвым. По-славянски импозантный, ухоженный от природы (такому и мыться не надо) – одно от другого почти неотличимо, то ли перед вами обеспеченный хиппи, то ли молодой обеспеченный поп. При всей скупости и наследственном самодурстве, обожание Макашова Азизяном не знает предела. Он понимает, что каждый раз вспоминая это «сияние размеров и размеры сияния», будет терять уже седую безмозглую голову до самой старости, если только ее не отшибут ему еще раньше.

Усевшись за стол, Азизян, подражая привычке Папы Жоры, рассматривает консервные банки, отыскивая ценовые пояса:

«Они в разных округах стоят по-разному. Цена зависит от региона. Незначительно, но отличается», – бормочет он под нос, не замечая, что хозяин уже налил и ему, и себе водки, а Макашову не терпится произнести тост.

Макашов стучит вилкой по фужеру с пивом, и Азизян почему-то деланно откашливается, хотя не собирается произносить речь. Макашов лучезарно улыбаясь, словно с амвона говорит:

«Хочу осушить этот бокал за взаимопонимание людей с различными вкусами! Вот вам, например, нравится тяжеляк, а мне ближе женский вокал, но все мы братья, и обязаны любить друг друга! За хозяина дома и его семью».

«Да сопутствуют им мир и любовь», – сам себе удивляясь, добавляет Азизян.

«Где тут курят?» – спросил Азизян, глядя в сторону, после первой рюмки.

«Можно и на балконе, хотя, в принципе, можно и здесь – проветрится», – не долго думая, ответил Ткаченко.

«Я шо подумал? – каким-то мертвым голосом пояснил Азизян. – Шо другие выгоняют курить аж на площадку».

«Над баночкой», – ввернул Макашов.

«Не! Мы с супругой курим, где хотим», – успокоил Ткаченко, наливая по второй.

«Смело. Лихо», – так же автоматически вымолвил Яшико.

«Они обычно, когда с папой покупают бычков в томате, Сашка смотрит, где дешевле», – заложил товарища Макашов.

«’Кильку в томате’, – икнув, поправил Азизян. – Ик…кильку. Пора бы знать. Прошу налить, а то, я вижу, разговор не клеится», – решительно произнес он, стараясь на взгляд определить, где у Ткаченко хранятся пластинки.

Со второй бутылкой в ход пошла морская капуста, и Азизян немедленно объявил себя ее любителем.

«Правда, я рассчитывал, что в ней будут кальмары», – посетовал он без зазрения совести.

С проигрывателем Ткаченко обращался бережно, но диски ставил. Азизян не слезал со стула, пытаясь не подавать вида, что мрачнеет. Он бы давно прикончил Ткаченко, если бы знал, что это преступление сойдет ему с рук, как в свое время брату Коршуну кража кроликов на Опытной станции.

«Мы не будем тратить время на Карела Готта. Оставим певца в покое… С его яйцами…» – заговаривал зубы Азизян, прикидывая, как пересыпать толченые таблетки в мутноватый «сухарь», и уговорить Ткаченко выпить вина после водки.

Вдруг не клюнет, гад, а ведь второй раз в хату уже не пустит!

«Хто цэ так усерается? – изображает Азизян недоумение. – Ах, как же как же – це ж Яша Гиллан, знатный лишенец… То бишь – Гильман!»

Ткаченко, понизив громкость, оставляет Азизяна разглагольствовать за столом, и идет укладывать спать ребенка.

«Пока всё не выпьем – не уйдем», – ловит он реплику одного из гостей, проходя по коридору.

Но он не может видеть, с какой поспешностью Азизян расстегивает карман, высыпает порошок в горлышко начатой бутылки, и принимается (позабыв о подобранной для этого с земли палочке) взбалтывать вино, снова, как тогда со спичками, разыгрывая мексиканца. Он уже заранее отстегнул хлястик, и раскрыл пошире портфель.

Ткаченко вернулся довольно скоро:

«Если что, я с ним потом еще посижу».

Он застал средину интересного разговора. Макашов просвещал менее начитанного Азизяна о том, какой страшной силой обладает мафия жидов-переводчиков. Даже Сталин не сумел избавиться от них полностью, а ведь раньше читатель в них не нуждался. Даже простые крестьяне, не все, разумеется, но латынь хавали! Кому надо – тот читал в оригинале, без непрошеных толкователей – вещал любознательный Макашов, покуда Яшико не пнул его под столом ногою в носке, и Макашов наполнил фужер Ткаченко отравленным вином.

«Главное – дождаться, чтобы он пошел укладывать сцыкуна», – соображает захмелевший Азизян, позабыв, что «сцыкун» уже отправлен спать.

Чтобы ослабить бдительность невысокого, но достаточно крепко сбитого Ткаченки, он возвращается к музыкальной теме, подавая ее в своей неподражаемой манере:

«Шо ж такое – товарищи кышнули Оззи из «Саббата»? Как же так, он же их человек – недаром грамотные люди говорят… как там его настоящая фамилия, Андрей Дмитриевич (это он Макашову) – подскажите! Марковиц или Морковец? В общем – без разницы… Морковец не унывает – прическа прямо как у Аллы Борисовны Отсосулькиной. Я ебу.

Тут у нас имеется товарищ, небезызвестный и вам, я полагаю, Толя Седов – тоже большой любитель кого би ви думали? – Морковица. Так вот – Седов держит нехилый постерок у себя-с на стене-с. Товарищ Морковиц в полицейском типа как участке. С вот такой ( Азизян раскидывает руки, словно на распятьи) голой сракой. Тоже, я думаю… Ей богу»!

Ткаченко ощутил в задней части черепа не неприятное, хотя и странное покалывание. Слух его обострился и тут же начал тупеть, но он успел расслышать, как Азизян возражает Макашову:

«Никто не увидит. А если смотрят, значит им это тоже надо!»

Оставалась последняя бутылка «Столового». Яшико, колдуя со спичками, поджигал капроновую пробку, чтобы ее легче было открыть. Макашов, не смущаясь тем, что музыка больше не играет, стараясь не топотать, показывал какой-то танец. Он не скрывал, что они всей семьей любят смотреть передачу «Творчество народов мира». Ткаченко не заметил, как пронес пепельницу мимо стола, и чуть было не запустил ею с балкона, но вовремя спохватился, и все-таки поставил ее на скатерть. Он почему-то боялся присесть.

«One Monkey!» – то и дело порывался выкрикнуть Макашов, но Азизян его сразу одергивал:

«Куда ты орешь, там же ребенок!»

«Вы просто не знаете, как надо дальше, – ухмылялся с беззлобным укором Макашов.

«Так, хлопцы, сидим еще максимум полчаса, – Ткаченко собрал остатки решимости, – потом Светка придет со второй смены, уставшая, ей надо отдыхать».

«Вторая смена! Вторая смена»! – залопотал Макашов, размахивая невидимым колокольчиком.

«Так на Западе приглашают в вагон-ресторан», – сонно пояснил Азизян, искоса разглядывая Ткаченко. Он пытался оценить степень действия всей той дурдомовской чепухи, которую он выменял у Сермяги за два журнальных листочка с лесбиянками. Сермяга мог и наебать.

В течение вечера Азизян для потехи хозяина неоднократно изображал кашель, предваряющий «Sweet Leaf» – знаменитую композицию Black Sabbath. Делает он это практически всю жизнь, и никогда оно у него по-человечески не выходило, а со временем многие и вовсе забыли, в чем тут соль, только сам Азизян не мог усвоить, что его лицедейство лишь раздражает тех, кому он пытается его демонстрировать.

В голове Ткаченко, не смолкая, гремел фальшивый кашель Азизяна, которого он, разумеется, видел и не раз, но никогда не помышлял, что столкнется с ним так близко, у себя в квартире, с беззащитным, ничего не понимающим малышом. Он уже не отмахивался от захлестывающей его неприязни, и когда Азизян налил вина только себе, не стал делать тому замечание.

А тем временем Яшико, все больше укрепляясь в мысли, что Сермяга подсунул ему вместо снотворного какой-нибудь аспирин, решился на отчаянный шаг. Мысль о том, что они покинут жилище «Винокура» с пустыми руками, была для него совершенно невыносима.

Проглотив вино, и набивая рот морской капустой, он вдруг по-настоящему закашлялся и озабоченно закудахтал:

«Мне ж такое есть нельзя! Куда мне такое есть! С моей поджелудкой! Лучше сразу в петлю! Для меня ж это гроб! Гроб!»

Прикрывая рот ладонью, будто его вот-вот вырвет, Азизян удаляется в совмещенный санузел, запирается там, и начинает шуметь (стучит душевой лейкой по дну ванны, спихивает на пол тазы) – надеясь таким образом разбудить ребенка и выманить из комнаты Ткаченко, чтобы сообразительный и расторопный Макашов успел спрятать в портфель хоть какие-нибудь, уже не важно, какие – диски!!!

К полуночи микрорайон окутывала прозрачная, душистая тишина дикой лунной степи. Фабричный дым сюда не доползал – рассасывался. Топая к остановке, в надежде застать последний автобус, Макашов увещевал Азизяна:

«У него брат служит в элитных войсках, не помню, как это по-ихнему, короче – в спецназе».

«Вот пусть и пиздует к своему брату, – не своим голосом, не глядя под ноги, отвечал Азизян, хмурый, словно Смерть после ложного вызова. – Недаром говорит мой батя – ‘был тут у нас один жидок на «Электроприборе» с вот таким прибором!’»

Когда Яшико, протарахтев в санузле минут пятнадцать, выбрался, наконец, из уборной, он увидел, что в «зале» никого нет, а у распахнутой двери на лестницу стоит красный, как рак, Макашов, обеими руками прижимая к животу раскрытый портфель, который он держит почему-то вверх ногами.

Ткаченко с незажженной сигаретой во рту заслонял дверь детской. Увидев Азизяна, он посторонился, и жестом велел ему подойти к Макашову. Азизян отметил, что «колеса» все-таки начали действовать, но Ткаченко, явно заподозрив неладное, решил, пока еще держится на ногах, избавиться от опасных гостей собственными силами.

«В чем дело? Шо такое? Я не понял», – с притворным недоумением начал было Азизян.

«Говно мякое»! – грубо и нервно оборвал его кривляния Макашов, больше не косивший под филолога-самоучку (он работал грузчиком в Облархиве).

Пять секунд все трое смотрели друг на друга молча.

«Так. Собираемся и быстро уходим, – вполголоса прервал молчание Ткаченко. – Пока по ебалам не получили. Оба. А ты – Косой, в первую очередь»!

В плотно зашторенной спаленке, портьеру оттопыривал лишь акулий плавник раскрытой сквозняком форточки, молча (прислушиваясь) раскачивался ребенок, старательно выцарапывая короткими пальчиками глаза тому, кого он уже знал в лицо (чье лицо он уже запомнил).

7.09.2008

=В ТЕМНОТЕ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)=

Tags: В темноте, проза, рассказ
Subscribe

  • Осень '98

    Двое обсуждают старое кино по теме, только что изданное на Западе. Фильм немой. Посмотрели, Граф? Прекрасная картина, если бы не идиотский…

  • HBD

    Даже в любви к Simon & Garfunkel советский человек оставался патриотом, а патриот - советским человеком. Идея изучить, заплатив пятнашку (а то…

  • HBD

    Адаменко пережил Леонида Ильича, при котором был у нас замечен, востребован, стоил денег, а потом, так же надолго, уценился, разонравился,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 14 comments

  • Осень '98

    Двое обсуждают старое кино по теме, только что изданное на Западе. Фильм немой. Посмотрели, Граф? Прекрасная картина, если бы не идиотский…

  • HBD

    Даже в любви к Simon & Garfunkel советский человек оставался патриотом, а патриот - советским человеком. Идея изучить, заплатив пятнашку (а то…

  • HBD

    Адаменко пережил Леонида Ильича, при котором был у нас замечен, востребован, стоил денег, а потом, так же надолго, уценился, разонравился,…