Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:


=В ТЕМНОТЕ. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ=

Ненавижу трудящихся! Кондукторов, сортировщиц… а ведь когда-то мне они так нравились, так нравились! Сознательных сыновей, самостоятельно успевающих подыскать себе работенку, прежде чем начнет поднимать вонь по этому поводу еще не старая мамаша. Памятливых дочерей, с первой неаполитанской зарплаты покупающих и отсылающих своим «паханцам» зимние сапожки. В общем – всех тех, кто нас, бездельников, якобы обслуживает, и без кого мы бы умерли от грязи, неумения наколоть дров, пробить скважину, пустить по трубам газ и т.п.

Сермяга рассказывал, какое показывали кино об одной бабушке. Два полицая держали, а немец кормил. Скормив бабушке целый кулек отравленных конфет, он пошел в комендатуру – сортировать золотые зубы. Полицаи достали самогон, перепились, как свиньи, а бабушка, по ее выражению, «притворилась шлангой» и тихонько уползла в лес к партизанам. Руководил операцией лично начальник махачкалинского гестапо с какой-то охуительно немецкой фамилией. Впоследствии он стал пастором. Зато одного полицая бабушка потом опознала в привокзальном буфете. Одной рукой он расплачивался за пиво, а другой придерживал живую нутрию, и нутрия насцала на прилавок. А бабушка работала буфетчицей… В прошлом году она побывала в ФРГ (Сермяга не признавал объединения двух Германий), где ей лично принес извинения тот самый шеф гестапо, а ныне – поп. По крайней мере, так рассказывал Сермяга, и видно было, что он не верит ни одному бабушкиному слову…

А какую эффектную вагоновожатую они с Сермягой отметили в районе, где у них, должно быть, происходила пересмена. Лучезарное лицо, гладкие, загорелые ноги в изящных босоножках.

Сермяга был потрясен, и не знал, что делать. Нам обоим хотелось проникнуть в коллектив, где попадаются такие экземпляры. Столько опрятной, природной привлекательности излучала эта незнакомка… Много лет спустя, уже получив в психдиспансере инвалидность, Сермяга подумывал устроиться кондуктором, однако предпочел торговать печатной эротикой в здании Автовокзала.

После таких встреч всю жизнь сохраняется ощущение непоправимой утраты, упущенной возможности повернуть судьбу в здоровое русло, выбрать правильный маршрут… Пожертвовав всем, что украшает твое одиночество? – Чорта с два! Дороговизну подобного шага сознает даже более порывистый, и от этого порою примитивный в суждениях Сермяга.

Самойлов ехал навеселе, довольный тем, что снова догнал свой трамвай. Трамвай символизировал «прошлое», но не пропавшее бесследно собрание имен, мелодий, киносюжетов, даже несколько запахов… Не столь отдаленное прошлое в смысле времени, чтобы все это успело стать чужим настолько, что уже не понятно, кто от кого стремится избавиться, кто кого хотел бы забыть первым. Не столь отдаленное, пошлое ощущение от глотка вина, поцелуя, запрокинутой головы и устремленного в осеннее небо взгляда.

Рано утром он пешком совершил прогулку в относительно новый спальный район, надеясь застать по известному ему с прошлого лета адресу нужного ему человека. Дверь ему никто не открыл.

Растерянный Самойлов, одолев три извилистые автобусные остановки, решил махнуть в совсем другой конец города, где река шире, и дышится легко. Заметив, что трамвай, высадив на привокзальной площади пассажиров, принялся описывать круг, Самойлов, придерживая полы жакета, побежал и влетел во второй вагон трамвая, который не торопился отъезжать, и тронулся лишь, когда к первому вагону, вытирая на ходу губы, приблизилась молодая женщина-кондуктор в черном полушубке и джинсах, заправленных в сапоги. Самойлову ее силуэт показался знаком.

Уже в пути Самойлов спохватился, что не посмотрел, какой это номер, и куда он идет. В любом случае, еще как минимум полчаса об этом можно не беспокоиться – дорога прямая, впереди никаких неожиданностей.

Кроме Самойлова во втором вагоне ехало лишь несколько пенсионеров – старики и старухи с большими «базарными» сумками. Кондуктор не торопилась перебегать из вагона в вагон, чтобы проверить у них удостоверения. На Самойлова никто не обращал внимания, за окном плыла бесконечная стена заводского корпуса, с тянущимся вдоль нее неизменно безлюдным тротуаром.

Самойлов осмелел, и сделал маленький глоток, достав из бокового кармана фляжку, куда был перелит из пузатой поллитры с этикеткой «Слынчев бряг». Пиджак на нем был кожаный, но сильно подержанный, времен «Битлз в Гамбурге». Теплый, свободный и нелепый. Правда, и остальные люди одевались во что попало, всячески подчеркивая свою полную растерянность, щеголяя безалаберностью и действиями, совершаемыми не к месту и не вовремя, в том числе, и распитием спиртных напитков.

Во втором внутреннем кармане пиджака лежал «Мальтийский сокол». Книгу сегодня Самойлов читать не собирался, но положил туда для дендизма.

В таком виде не с проводницей, то есть, с кондуктором флиртовать, – усмехнулся он, опережая события, – а идти сдаваться прямо в «дурку».

Особый шик 90-х годов – коньяк и таблетки вперемежку с пижонским чтением романа «о черной птичке русского генерала Кемидова».

Помимо абстрактного желания отыскать бывшую, или познакомиться с новой особой противоположного пола, была у Самойлова и менее разгульная идея о том, как провести этот день, в особенности его вечернюю часть, когда интеллигенция посещает концерты и спектакли.

Самойлову очень хотелось, устроив себе маленький праздник искусства, на большой громкости и внимательно (от начала до конца) прослушать купленный им в Москве «на Горбушке» новейший альбом Black Sabbath. Он прекрасно понимал, что ни музыка, ни возраст этой группы не прибавляют ему моложавости, и уж точно, не сделают сексапильней ту, кто согласится провести с ним вечер (мысль о совместном отходе ко сну Самойлов последние годы отвергал, как только мог, не жалея денег на обнаглевших таксеров больших городов и сговорчивых частников периферии). Но что-то подсказывало ему, что Саббат отгрохали очередной шедевр, пускай и не совсем похожий на то, что было ранее.

В подмосковной каморке, откуда он сбежал, ни черта не работало, да и не до музыки было ему, иногороднему, чьи обе «зазнобы»… В общем, оба романа, если их по литературному сравнить с выброшенными на скалы рыбинами, начинали вонять так, что находиться с ними рядом Самойлову стало неприятно. Отсюда и театральный пиджачок, и трамвайные экскурсии по любимому городу, который может спать спокойно, но для чего-то еще живет – красится, бреется, пользуется «бархатным» кремом, даже если пора подумать о другом бархате…

А ведь он, Самойлов, еще сравнительно молодой человек. И самое прямое тому доказательство – наличие обитающих с ним под одной крышей прямых родственников вдвое его, Самойлова, старше, но сохранивших будь здоров какую активность. К счастью, вчера вечером они отбыли варить воду другим таким же старикам. И со вчерашней полуночи началось, можно сказать, «недолгое счастье» одного из тех, кому согласно декларации прав человека, стремление к счастью присуще от природы.

Говоря проще – у Самойлова появилась возможность (а с нею и желание) кого-нибудь привести и врубить громкую музыку. Только и всего.

Первый щелчок по носу нанесла хозяйка запертой двери, а она (какое-то время) нравилась ему больше всех. Но в случае её визита стопроцентно отпадал Блэк Саббат. С очарованием не знающего себе цены существа, она бы важно, понизив голос, попросила:

«Поставь Фрэнка Сенатора».

Трамвай затормозил у кинотеатра. Самойлов машинально поглядел, что показывают: на этой неделе «Сердце Ангела» и какой-то Тинто Брасс, на будущей – Тинто Брасс и «В постели с Мадонной» какого-то армянина. Не самое худшее кино. Для зрителей с Сермягиным диагнозом, между прочим, самый ранний сеанс – льготный, совершенно бесплатный, пускают по удостоверению. Жаль, что не дожил до этой радостной поры академик Сахаров.

Народу перед кинотеатром не видно. Только похожий на Тарзана человек самойловских лет выгружал из «Жигулей» без заднего сиденья ящики с местным пивом. Самойлов опознал в нем музыканта, отвратительно игравшего на гитарах, и так же отвратительно певшего песни Макаревича.

Все не так уж и плохо – с удовлетворением подумал Самойлов. – Кино показывают западное, завязали с «Покаяниями». Надо бы сходить с Сашком хотя бы на того же Тинто Брасса. «Мадам Клод» по-моему, ничего была картина. С юморком. Любит сетовать Сермяга: «Как жили? Впервые «Место встречи» по цветному телику только год назад посмотрел. А до того был уверен, что фильм ч/б, как порнография, блядь-нахуй-блядь…» И это – чистая правда. Без красителей и ароматизаторов.

«Оплачиваем за проезд, пенсионные – предъявляем».

На фоне передней двери выросла фигура кондуктора.

Она была без полушубка, в тонком, но плотном бежевом свитере.

«Согласен», – внятно произнес Самойлов, и через пять секунд они узнали друг друга.

Он сразу устыдился плохо пришитой пуговицы на своем фирменном, западногерманском пиджаке.

Он встал с места и разговаривал с нею стоя, словно они повстречались где-то в другом месте, допустим, в коридоре прогулочного катера, или фойе концертного зала. В антракте. Что касается катеров, трамвай до порта не ходил, он двигался по измененному маршруту, и после получасовой стоянки на пустыре, направится в жутковатый район металлургических предприятий, где не чем дышать и нечего делать.

«Значит, у нас есть полчаса?» – галантно поинтересовался Самойлов, воспользовавшись полученной информацией.

Уши и руки у нее были такими же изящными, что и в семнадцать лет, разве что пальцы стали немного грубее, рябоватые щеки стали мягче, взгляд и улыбка – усталые… Он увидел на миг сияющий в темноте фаянсовый призрак ее фигуры, прохладный и податливый. Ему показалось, она поймала его взгляд в эту долю секунды, и едва заметно, коротко улыбнулась, «прочитав мысли месье». В ту полудалекую пору они мало говорили, после того как, найдя общий язык, избавились от посторонних знакомств, сохранив для пикантности лишь одну крупную, похожую на трансвестита подругу, влюбленную в индийский фильм "Танцор диско".

-Не смею более вас отвлекать – вымолвил Самойлов, будто они уже обо всем «добекались», и беспечным тоном добавил: Как ты относишься к коньяку… Света?

-При нынешних стрессах – как все – кротко ответила она, и полушепотом выпалила ошеломляющее: Ты ж знаешь, какая я неисправимая…распиздяйка! Или забыл?

Иначе мы бы здесь не встретились, мысленно уточнил Самойлов, когда ее снова не стало в вагоне. Мало помалу рассасывались и полусонные старики, а новые пассажиры, узнав про изменение маршрута, подниматься в вагон не хотели.

Самойлов оказался единственным пассажиром, сошедшим на конечной остановке. Кругом был косматый от сорняков пустырь. Водитель направился к будке диспетчера, кондуктор – к умывальнику. Самойлов точно знал, что где-то совсем рядом должен быть роскошный дворец культуры, но его почему-то не было.

Выпью – и появится, – утешил он себя, заметив, что Света возвращается не с пустыми руками… Конечно, это были не рюмочки, но все равно…

-Света, мы здесь однажды выпивали с Сермя…с Сашкой на пару. Могу показать даже где. Пойдем.

Они подошли к яме для техосмотра трамваев. Вниз вели три ступеньки, четвертая не уцелела и раскрошилась. Ямой давно пользовались в качестве уборной какие-то завсегдатаи подобных мест – пустырей и стадионов. Стакан у Светы был всего один. Чтобы не тянуть резину, Самойлов плеснул в него столько «Бряга», сколько могло в нем поместиться. Поднял фляжку к солнцу – осталась ровно половина.

-А пили мы с ним не со стаканов, кстати. У нас была баночка такая, из под горчицы. С резьбой. Видала?

Света, стиснув зубы, помотала головой. Обождав, пока поглощал свою порцию Самойлов, она небрежно спросила:

-А кстати, что он поделывает?

-Кто?

-Сашка.

-Не знаю. Живет там же. Кажется, продает газеты с лотка. Телефон не изменился.

Самойлов всю жизнь был весь какой-то составной. Говорил одно, а думал совершенно иное. Одежда из-за роста всегда была неподходящая, как по расцветке, так и по фасону. Купить и подобрать что-то гармоничное по стилю было чрезвычайно трудно. С детских лет он мог ходить в пальто с короткими штанами, не обращая внимания. Зато Сермяга в отличии от него, все время бывал одет и по размеру, и по сезону. И с тех же самых ранних школьных лет вещи сидели на нем, как на взрослом, уже выросшем и сформировавшемся мужчине. В тот раз, пока они распивали «огнетушитель», из ямы была видна только голова долговязого Самойлова, а собутыльник то и дело спрашивал, нет ли на горизонте дружинников.

Свидания со Светой происходили в основном на закате. И заканчивались с наступлением темноты. Их было не более семи. Сейчас он уже не мог восстановить по памяти, сколько раз они виделись наедине. При дневном свете она стеснялась того, как плохо держится пудра на пористых щеках, как немузыкально звучит ее местечковый голосок. После знакомства «по пьяной лавочке» в ресторане, где только такие знакомства и происходили, она сама перезвонила с предложением приехать и сделать ему человеческую прическу. Выражаясь книжным языком, Самойлов щедро расплатился с парикмахером.

Останавливая машину, она тихо назвала шоферу адрес отдаленного района. Пятерик – не меньше. Свой телефон не давала, говорила, еще не подключили. Невообразимо преображаясь в темноте, уверяла, что до рождения «малого», фигура (она говорила «тело») у нее была «бесподобная», сейчас уже не такая. Еще Самойлов отметил, но не придал значения, что тогда, в кабаке, она с подругами и каким-то полубухим хлопцем фактически прогуливала остаток второй смены, а дома были уверены, что они в этот час пашут на заводе. Фаянсовая и мягкая, кроме грубоватого и ассиметричного личика, она, скорее всего, и не умела отдыхать иначе.

-Игорь!.. Слышь, Игорь! (она даже имя его знала неточно) Игорь, купи мне «Стиморол», – попросила Света, и смущенно: Мне ж еще работать.

-А где ларёк? – уже менее деликатно спросил Самойлов. Он хотел не к ларьку, а в туалет.

-Ларёк? Откуда тут ларёк! Видишь те тополя, за ними бабуля торгует. Поштучно.

Помимо жевательной резинки, Самойлов купил у «бабули» кулечек жареного арахиса. Когда он вернулся, трамвай уже описывал прощальный круг. На светофоре он протянул в окошко кондуктору гостинцы, сказал, что ждет ее к вечеру в гости, и проверив, на месте ли ключи от квартиры, пошел, куда глаза глядят.

Рыба стоила дорого, но Самойлов забрал предпоследнюю. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал. Сдачи хватило на двести грамм развесного масла, и два батона белого хлеба, очень свежего и аппетитного на вид. Он не обратил внимания, курит ли теперь Света – парикмахер, раньше, кажется, курила. В его «холостяцком логове» валялось несколько нераспечатанных пачек. Сигареты были французского производства. Та, у кого он их напиздил, была ему отвратительна. Он собирался одарить сигаретами Азизяна, но Азизян успев наебать Самойлова на сумасшедшую сумму 14 долларов, полгода скрывался, чтобы не отдавать долг. Речь шла о пачке журналов Billboard, принадлежавших одному многодетному московскому петрушке. Имея много детей, петрушка не стеснялся интересоваться у Самойлова судьбой своей макулатуры.

«Добро пожаловать в харчевню «Диббук и Лишенец»! – торжественно, подражая застольным смехачам, Самойлов оглядел накрытый стол. – «Било там вино «Улибка», били сигаггеты Шипка, а Иванов принес с собой стакан», – продолжил он скрипучим голосом Азизяна.

«Голос Азизяна» свидетельствовал о нервозности, сомнениях в правильном выборе времяпрепровождения. Самойлову так не хотелось ни с кем выпивать, что ему мерещился инсульт после первого же стакана.

На столе было разложено и выставлено все, кроме новогоднего шампанского – оно остывало в холодильнике, вынутое из пропахшей тараканьим ядом кладовки, оттертое от пыли. Забытая бутылка – как будто Новый год не заметили или отменили. Самойлов чувствовал, что старается сам себя развеселить, и ему это очень плохо удается.

Она должна вначале позвонить и сказать, что выходит из дома. Самойлов понюхал и положил на место ломоть отогревшейся рыбы. Балычок. Ворот его цыганской рубахи пах пряными духами «Касабланка». Он с ужасом прикинул, что она может себе позволить из парфюмерии на жалование кондукторши, плюс, кажется, мать-одиночка с подростком на шее?

Он отлично знал и представлял, что можно проделать с этой давно знакомой ему и все еще молодой женщиной из неизвестной семьи, с массой суеверий и предрассудков… Наверняка, придется танцевать. Под Кутуньо, так под Кутуньо… Еще лучше что-нибудь в стиле диско, только без вокала – «словно из минувшего привет».

С чего-то он взял, будто ее корни где-то между Орлом и Воронежем. Будто оттуда выходят такие распутные, с презрением в немного бараньих глазах натуры, с курчавыми прическами актрис, наставляющих рога губастым фронтовикам. Он начал соображать, и пришел к выводу, что в сущности очень скверно представляет, как она выглядит.

Когда-то там ­– в темноте, чей срок годности, что там годности – давности со свистом истек за эти десять лет, он возился с одним суккубом, а сейчас сюда, по-старинному адресу подтянется его новый дубль, явно не сидевший все эти годы колоссальных перемен где-нибудь взаперти на маяке.

В новом альбоме Black Sabbath Самойлова интриговала песня про Иерусалим. Что у них получилось? То же самое, что «Tel-Aviv» у Duran Duran? Формально-восточные мотивы, обыденные как турецкий ширпотреб? Или нечто более глубокое, многомерное, завораживающих масштабов? Самойлову дико хотелось отменить рандеву, и спокойно дознаться, так ли хорошо то, что ему нравилось заочно. Он всем сердцем, да и умом сознавал, что «будущую тьму» ему будет лучше «встретить одному», однако эта кикимора, вильнув хвостом, все перепортила.

Он поймал себя на том, что давит взглядом, комкает невскрытую пачку «Житан», словно внутри нее сию минуту задыхается уменьшенная копия той, что сейчас бездумно спешит к нему в гости.

Звонок. Сермяга!

«Алло, Папа! Блядь-нахуй-блядь! Ты слушаешь свои смурняки, а у меня – красивая девочка. Танцует, блядь-нахуй-блядь, а я… «я одной тобой любуюсь». Под Донну Саммер. Сейчас она сама тебе скажет. Светик, скажи моему другу, какую музыку ты любишь? Диско? Правильно – что-нибудь бодрое, быстроногое…»

Самойлов погладил пачку сигарет и, прижимая головой трубку, взял рукой бутылку чего-то термоядерного.

«Не может быть», – тихо вымолвил он, получив доказательство, что все как раз именно так и есть.

Он не осмелился налить полный . Но две трети стакана потемнело. Самойлов бережно достал и поставил диск, который весь этот день мечтал послушать. Затем, удостоверившись, что трубка лежит там, где нужно, опрокинул в рот колючую жидкость. Напиток пошел.

Он аккуратно присел на подлокотник, и тут же увидел ее флуоресцентные розоватые колени. Заморгал глазами, повесил голову набок.

«Джерузалем, Джерузалем…»

Раньше голова Самойлова под таким углом почему-то не свешивалась.

Из потертой папки он вытащил наугад машинописную страницу, и беспомощно зачитал два слова:

«Темнело… Темнело».

В текст он не заглядывал, но где-то в рукописи было так написано. Дважды повторено одно слово.

И кому какое дело? – произнес Самойлов, пряча потертую папку вглубь письменного стола. – Она решила, что я – ненормальный! Я – даривший ей туфельки по цене моторной лодки? Ну и хуй с ней в таком случае. Саббат так Саббат. Блэк есть Блэк.

20.10.2008

=В ТЕМНОТЕ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)=

Tags: В темноте, проза, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 13 comments