Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

Обещанный рассказ



=ВОПЛЬ=

Купола бомбоубежищ манили не его одного. Бетонные сооружения, похожие временами то на голову робота, то на рыцарский шлем, притягивали своей доступностью – военный объект в обычном дворе, и непроницаемостью – как туда забраться и каким образом выбраться? Проходя мимо бетонных построек, встречающихся в округе чаще, чем голубятни, он до сих пор не мог сдержаться, брал с земли камешек, и, отогнув со скрипом металлический ставень, бросал его в колодец. Сделав это, он прислушивался, воображая, как брошенный им камешек либо винтик падает на протянутую из темноты ладонь в перчатке. Словосочетание «обитатели бомбоубежищ» мешало ему засыпать, соперничая с кинообразами грудастых маркиз и секретарш на шпильках.

Самойлову понадобилось сделать крюк, а точнее – подняться наверх в «Железнодорожный», чтобы никто не увидел, как он покупает пиво. Две бутылки «Славянского» – новейший сорт, «самая последняя модель», позвякивали в портфеле, прижатые бобиной, которую он старательно оклеил фотками, чтобы продать подороже.

С Лёвой Шульцем произошло несчастье. Он угодил под машину. Машина сбила его чуть ли не в мае месяце, но ему полгода предстояло лежать дома с переломом ноги, гоняя магнитофон и читая родительскую «Всемирку». Даже с точки зрения Самойлова то была слишком дорогая цена за безделье. Лично он, воспринимая тунеядство как данность, как призвание, уже начинал незаметно дрейфовать в сторону психдиспансера, развивая признаки помешательства. Справка не помешает  - потихоньку внушал он сам себе тоном более опытного в таких делах человека. Тюрьма, война, десятилетия заводской каторги не делали окружающих людей рассудительней, любой жизненный опыт они принимали с восторгом, как очередные «приключения неуловимых». Посоветоваться не с кем.

Дверь открыла Лёвина мама, она тут же, не оборачиваясь, крикнула с акцентом: «Лео, к тебе товарищ пришел». И удалилась в кухню, где варился борщ. С дивана свесилась голова «Лео»: «Привет любителям поп-музыки».

Что ему удалось благодаря полученной травме, это капитально зарасти. Если с короткой стрижкой Лёва был типичный городской молодой человек, то в ореоле вьющихся волос он стал напоминать всех кудрявых знаменитостей – от покойного Хендрикса до Боба Дилана.

Пожав протянутую больным руку (без костылей Лёва пока не вставал), Самойлов первым делом спрятал пиво под штору на подоконнике. «Не забудь за бутылки», – понизив голос, напомнил осторожный Лео, подставляя кружку. Перелив туда большую часть, Самойлов допил свою порцию из горлышка, и быстро убрал пустую бутылку в портфель. «Клёвое», – с жадностью приложился к кружке Шульц.

Магнитофончик ради удобства придвинутый поближе к Левиному лежбищу, работал в обычном режиме. Все та же «Нотка» – утешение малоимущих и начинающих. Правда, с Левиным аппаратом связана одна из самых циничных, на грани безумия, Глафириных авантюр. Дело в том, что как только предки поощрили сына Лёву за поступление в техникум этой самой «Ноткой», Глафира выпросил у Лёвы аппарат – мол, надо кое-что кое-кому перебросить на девятой скорости, чувак. И у нес его к себе. Дальнейшее, увы, «на Аргентину это было не похоже».

У себя он вытащил новенький Лёвин аппарат из корпуса… Хули там вытаскивать – восемь винтов отвинтить, а вместо него подсунул туда свою рухлядь с двухлетним стажем эксплуатации, и, глазом не моргнув, возвращает сфабрикованную им наебаловку другу Лёве, которого знает с первого класса.

-Шо нового? – спросил Лёва у младшего приятеля, как будто ему, инвалиду, не хватает объективной информации.

-Были с Аней в кино, – солидным тоном (пиво ударило в голову) рассказывает Самойлов. – Такой классный фильм. Про тюленя Солти. Штатники снимали.

-А…а… – кивает Лёва – это шо-то по типу «Флиппера», только не про дельфинов… Через годик будешь водить Аньку в кабак.

Данченко вроде подыскал барабанщика, – озабоченно сетует Самойлов. – Требует начинать репетировать. Якобы Шеф (директор школы) разрешает ему актовый зал. А какие могут быть репетиции, если у нас ни аппаратуры, ни…

-Главное начать, – подбадривает Лёва. – Обожди, давай помолчим. Люблю этот кусок.

Он увеличивает громкость.

Не желая огорчать больного человека. Самойлов мысленно сокрушается: разве так это надо слушать? Это же Whos Next. Последняя вещь. Сейчас Роджер Долтри заорет.

Самойлову не хватает ни образов ни терминов, чтобы членораздельно передать словами свое впечатление от этой музыки. Какой-то Чорт на карусели из меняющих цвет кристаллов мерещится ему порой, если он, впадая в опасную задумчивость (светофоры, хулиганье), проигрывает в уме целиком этот необъятный опус, переживая, что наверняка многое запомнил неправильно.

Статейку в «Литературной газете» они с Лёвой успели проанализировать еще в прошлый раз. Перевод с французского. Черно-белая картинка размером со спичечный коробок. Даже в значок такую вставлять неприлично. Пишут: «Члены группы предпочитают останавливаться в разных отелях». Неужели опротивели друг другу до такой степени? Может быть, просто пить хотят меньше? В любом случае – Данченко этому никогда не поверит.

Самойлов положил рядом с магнитофоном отвертку, которой открывал пиво, опустил крышечки в карман, и, пожелав Лёве скорейшего выздоровления, отправился по другим адресам.

Уже вышагивая по Пролетарской, извилисто сползающей в одноэтажные дебри частного сектора, Самойлов сортировал все, что наговорил ему Шульц. После разоблачения попытки подменить магнитофон, отношения двух ровесников – Швульяна и Фировича никак не могли вернуться в прежнее русло. Мало помалу Шульц «закладывал» Глафиру, намекая на тщательно скрываемое умопомешательство последнего. Сегодня Лёва выболтал еще один Глафирин «магический ритуал». Якобы если «газануть» в бараночку, то есть, в дырку от бублика, а затем скормить этот бублик намеченной жертве, жертва испустит дух. Может, попробовать избавиться таким путем от Данченко вместе с его протеже?

Заметив стеклянную дверь, Самойлов взбежал по ступенькам, и сдав пустые бутылки, залпом выпил два стакана томатного сока, попросив у стройной продавщицы две «двушки», чтобы позвонить из автомата.

Ничего не отменяется! Ну почему, почему все хотя выступать, и никто не хочет покупать. Один хуй – так как надо они никогда не сыграют. Какого Мефистофеля мне пригласить, чтобы выписал больничный на полгода, не ломая ноги?

Он хорошо видел, как во время большой перемены Данченко караулил, а потом преследовал Шефа, когда тот плелся к себе в кабинет, черно-белый с похмелья, словно портреты членов ЦК у него над головой. Преследовал и настиг. Где-то в районе Подгорного, или под Косыгиным, миниатюрный Сашко окликнул Шефа по имени-отчеству, после чего оба скрылись за дверью кабинета, мирно беседуя вдвоем. И глядя со спины было непонятно – кто из них, собственно, директор школы. В оклике Данченко было что-то невероятно распутное, как будто он обратился к грозному руководителю со словами: «Слышь, Распиздяй Леонтьевич, давай бухнем!»

Все исполнилось по щучьему велению непобедимого Данченко. Посреди учебной недели тот велел Самойлову быть после уроков в Красном Уголке, где ему покажут ударника, чью личность Данченко почему-то держал в секрете.

До недавних пор Данченко считал, что «ударник» и «ударная установка – одно и то же: Ринго Стан (вот!) у битлов играет на ударнике помнится, втолковывал он флегматичному жиропе по фамилии Вагин. Тот кивал, запоминая. Они по очереди откусывали котлету в тесте. Лично Самойлова в роли «ринго стана» Вагин не устраивал. Но – чем необдуманней слово из Сашкиных уст, тем незыблемей его законная сила.

Ударником оказался длинный блондин с костлявым лицом, в потрескавшихся лакированных туфлях на размер больше. Самойлов много раз встречал его раньше. Отец блондина – Лукьянов Виктор Ефимович всю жизнь играет на барабанах: в армии, на танцах, в филармонии, последнее время в ресторане. Знаете, кто такой Бадди Рич? – У Бати есть его школа, он по ней со мной занимается… Самойлову этого было достаточно, чтобы проникнуться уважением и к блондину, и к его проамериканскому папаше.

«Чуваки, сейчас идем в Красный Уголок пробовать барабаны – радовался Лукьянов-младший. – Видали новую пионер…гх-гх…зажатую? Леночка! Самое… цмо-ко-ко, – примолвил он, цыкнув зубом. И тут же пояснил: Не болит».

Пионервожатые весьма доброжелательно отнеслись к визиту Лукьянова с Данченко. На Самойлова, правда, никто не обратил внимания. Хотя те оба были далеко не лучшими учениками, как по отметкам, так и в плане поведения.

Лукьянов, которому они говорили просто «Сережа», потешно подудел в пионерский горн (он учился по классу кларнета), затем достал из-за пазухи «батины» палочки, и принялся выбирать барабаны, колотя по ним – абсолютно одинаковым, что было силы.

Когда же прыщеватая, действительно какая-то порочная на вид Леночка спросила, что за музыку ребята собираются играть, Лукьянов с умыслом ответил: «Что-то типа группы…Ху! Вы не ослышались – типа Ху».

Леночка покраснела. Но потом непедагогично рассмеялась.

Откуда он знает? – удивился было Самойлов, по-новому окинув взглядом Лукьянова, но очень быстро сам себя успокоил: Конечно, конечно. Музыкальная семья, выписывает «Литературку», оттуда и вычитал. В воздухе, если прислушаться, буквально пахнет «Квадрофенией». Улица полна неожиданностей только на экране, а в жизни все более-менее предсказуемо. Цмо-ко-ко.

Они действительно провели в темнеющем актовом зале без постороннего вмешательства почти три часа, матерясь, кривляясь и прыгая по сцене. Лукьянов взвинтил себя настолько, что спустил штаны и показал задницу большому Ленину, изображенному на заднике сцены. Его повышенная возбудимость начинала тревожить Самойлова.

Ближе к шести, высоченная, как в усадьбе, дверь отворилась, в тускло освещенном из коридора проеме возник Шеф и приказал им убираться, он так и сказал, к Чортовой матери. Будто стоял и подслушивал. Репетировать никто и не думал – главное было потерпеть, чтобы Данченко наскучил его, прямо скажем, трудноосуществимый каприз с ансамблем.

Оказавшись на улице в толпе студентов-вечерников, трое поначалу растерялись, потом машинально занесли Самойлову домой обе жалкие гитарки: Самойлов свою, Данченко – свою, вернее служившего в армии брата, после чего было решено отпраздновать знакомство.

Лукьянов дважды объявил, что у него есть семьдесят копеек, сдача от покупки «Золотого пляжа». Самойлов мял в кармане бумажный рубль, он готов был его потратить, только бы никаких репетиций впредь. Какими средствами располагает Данченко, никто не спрашивал, а сам основатель ансамбля об этом говорить не любит. И правильно делает – поддержали бы такую сдержанность взрослые –вот устроится на завод, начнет зарабатывать, тогда узнаете, кто это такой, и какие премии выписывает ему начальство.

Денег хватило (мелочь Нападающего никто не пересчитывал) на одну поллитровку «Яблочного». Брать решили в колбасном отделе «Железнодорожного», где меньше шансов быть кем-то опознанным у неприметного Данченко. При маленьком росте он выглядит куда взрослее и самостоятельней многих своих сверстников.

«Давайте не лететь, – то и дело одергивает он более длинноногих. – Говорю вам, успеем».

«Мне без разницы – громким голосом ответил Лукьянов. – У меня батя приходит из ресторана после двенадцати».

Самойлову не померещилось, он уже слышал этот голос раньше и много раз – в толкотне школьников у прилавка в буфете, на переменах, где-то еще. Из-за свистящей хрипотцы Лукьянов, даже переходя на шепот, произносил слова пронзительно и четко. Он – провокатор, подсказывала интуиция. Припомнилось – это Лукьянов грубил буфетчице, задерживая очередь голодных перваков: «С каких это пор компот у вас по двадцать? Водой разбавлять перестали?»

Человека рассудительного наверняка привели бы в ужас многие решения и знакомства Нападающего, в том числе, и это. Тем не менее, данный вечер бестолкового дня придется провести в обществе субъекта, готового поддержать любую дурость. Если он кларнетист, должен слышать, как обстоит у Данченко со слухом. Спровадить бы их куда-нибудь вдвоем, а самому…

«Эх, жаль нема «Мiцняка», – посетовал Данченко, он же Нападающий, выйдя из гастронома. – Кончился. Ну шо? Куда пойдем?» – спросил он так, будто в самом деле согласен предоставить двум другим право выбора.

Лукьянов предложил Горсад, но моментально был раскритикован маленьким человечком в простом поношенном пальто:

«Там сейчас можно встретить хуй знает кого! И кто с ними будет пиздиться в темноте? Ты? Или вот этот?»

Самойлов был полностью уверен, что эта сценка уже происходила ранее, что сейчас он наблюдает ее повтор, причем, возможно, «по просьбе» неких незримых «зрителей». Перед ним разыгрывали спор из-за пустяка, дабы отвлечь внимание от более серьезных подозрений, не позволив узнать, что они задумали, и чем это может закончиться.

«Кого мы там встретим, если я всех знаю? – увещевал Нападающего Лукьянов. – Запика, Салатика… Знаешь Салата? Солодовников из…» – он назвал номер школы, куда отдавали своих детей только водники, чей поселок был мрачнее Кривой Бухты.

«Я предлагаю бухануть за школой – отчеканил Данченко. – Никто не увидит. Все ж порасходились. Да и бухать, тут, собственно, нечего».

Остальным оставалось лишь подчиниться.

Миновав стадион, троица свернула в переулок, где рядом с «Бюро проката» Лукьянов нежданно для всех оскалил зубы своего безумия, бросив проходившей мимо студентке с тубусом: «Девушка! На пару палок!»

За несколько секунд до этой выходки, он увлеченно рассуждал о барабанах, о недосягаемой для рядового лабуха стоимости фирменной установки «Ludwig» или «Premier».

«Премьер, – добавлял он – Но не Косыгин. Загадка».

Самойлов не мог определить, видит ли он это впервые, или попросту забыл о его существовании – угрюмый пролом в кирпичном заборе, а за ним едва не вплотную стена трансформаторной будки, гипнотически действующая на любителей уличного мочеиспускания. Туда они – один за другим, и шагнули.

Нападающий, позабыв про бутылку, принялся возиться с ширинкой, стоя спиной к тем, кого он сюда притащил. Лукьянов, рискуя что-нибудь себе сломать, скакал по грудам битого кирпича. Верхний этаж школьного здания без света был почти невидим. В сгустившейся темноте заднего двора неясно чернели остатки невывезенного металлолома.

Впервые за все время их знакомства, Самойлов распивал с Нападающим что-то более крепкое, чем пиво. Еще и при свидетеле. Он опасался тошноты, но в меру горьковатая жидкость, похожая на яблочный сок, спокойно пролилась в его желудок. Лукьянов поспешил угостить юного пьяницу «Золотым пляжем». Через пять минут Самойлову начали становиться безразличными одна за другой все неприятные темы прошедшего дня: обыденный, даже затрапезный вид Ани, если он видит ее грызущей колпачок за партой, или в плоских тапочках-чешках на физкультуре, дурацкая репетиция зануды Данченко, дурной глаз алкоголика Шефа, поставленного директором школы непонятно за какие такие заслуги…

Постепенно раскрепощенная память Самойлова, сортируя нужное-ненужное, сохраняет, очертив, только лучшее впечатление последних дней – длинный опус The Who, что играл в похожей на местечковую избу комнате сбитого машиной Лёвы Шульца.

«Хотеть…Дурак…Опять», – напрягая ставший от вина воздушным и пористым мозг, Самойлов восстанавливал известные ему английские слова, чтобы из них, подобно кускам разрубленной змеи, сложилось имя песни – “Wont get fooled again”.  Он видел зал глубочайшего подземелья, чьи километровые своды простерты выше фонтана, томительно звучат синтезаторы, удерживая от оваций невидимые глазу сонмы слетевшихся ценителей. Изредка громыхнут барабаны, гулкие, будто отлиты из вулканической лавы, и вновь – минуты-века тревожного ожидания, когда же вырвется сигнал и пустое место в центре Земного шара внезапно озарится, и его затопит мощнейший свет, чтобы все, кто пришел, получили возможность разглядеть, наконец, друг друга.

Самойлову не давала покоя мысль, отчего данное видение столь властно овладевает им здесь – на данном клочке земной поверхности. Подходящих слов, чтобы разъяснить себе этот феномен хотя бы частично, ему не хватало. Он подозревал, и уверенность эта возрастала, обгоняя опьянение, что открывшиеся ему «бездны» сами по себе гораздо важнее того, каким слогом они будут изложены. Об их существовании явно известно не ему одному. Кому надо – тем и ведомо.

Двое других ансамблистов тем временем тоже кое-что весьма оживленно обсуждали. В их разговоре неоднократно успело промелькнуть словосочетание «женская параша». В отличие от парализованного темнотой второго этажа, оба окна женского туалета, замазанные, понятное дело, краской, белели, как две абстрактные картины, приглашая желающих посетить эту «выставку».

По левую сторону от них, смутно очерченный возвышался ход в подвальное помещение, куда уводила довольно крутая лестница со множеством узких ступенек. Если дверь внизу не была заперта, между двух уроков труда можно было взбежать на поверхность, жадно глотнуть кислорода, и обратно туда – под монастырские своды, оглашаемые стуком молотков и скрежетом напильников.

«А что если сейчас за нами кто-нибудь следит? – выпалил Лукьянов ни к селу ни к городу, как часом ранее той девице. – Все видит, все слышит – развил он свою мысль. – Завтра обо все доложит Шефу».

Ни слова не сказав друг другу, мальчики потушили сигареты и, обогнув будку, медленно пересекли присыпанный гравием двор. Сделав несколько шагов, Самойлов отстал, нагнулся, и что-то поднял с земли. Трамвайная линия безмолвствовала. Трамваи стали ходить реже, значит, уже как минимум девятый час.

Их появление никого не спугнуло, ничья фигура не метнулась в испуге от окон женской уборной, тем более, от мужской. Данченко, широко расставив ноги, думал было обмочить порог спуска в подвал, но отказался от этой мысли, пробормотав: «Бздошновато».

В огромном, как на вокзале, окне по центру просматривался вестибюль, где была расположена вахта ночного сторожа: стол, стул и лампа. Какой-то мужчина, по возрасту и костюму «дяхорик», но вряд ли пенсионер, сидя в ленинской позе, читал газету, словно тоже знал, что за ним кто-то наблюдает. Он был лысый, с выпуклым лбом. Одет тепло – поверх синей кофты безрукавка на меху.

Притихший Лукьянов, замерев, не сводил глаз с читающего вахтера, почти вплотную прильнув к стеклам. А ведь совсем недавно орал и метался по сцене, изображая обезьяну. С неизъяснимым ужасом Самойлов обнаружил, как, в сущности, плохо он знает этого человека, с какой неохотой доверился выбору Данченко, с его единственным кандидатом.

Если Лукьянов с детства посещает музыкалку, от него не могла ускользнуть полнейшая бездарность Нападающего. Значит, этот «ансамбль» задуман и организован для каких-то иных, подозрительных концертов и танцевальных вечеров. Самойлов огляделся по сторонам – хмель выветрился наполовину. «Вслушивается так, – подумал он про Лукьянова, – будто надеется определить тональность хруста газетных листов. Губы светловолосого семиклассника бесшумно шевелились.

Самойлов подошел к Лукьянову, и не говоря ни слова, передал ему половинку кирпича, сжимаемую все это время в правой руке. Почувствовав тяжесть, Лукьянов отступил от окна, повернул лицо и кивнул головою в знак согласия, сопроводив кивок загадочной улыбкой. Данченко делал вид, что поведение двух его спутников ему малоинтересно, поскольку ему заранее известен финал этой шахматной комбинации.

Отойдя на полтора метра от темного прямоугольника, Лукьянов с неимоверной осторожностью, даже не прошуршав рукавом болоньевой куртки, размахнулся и метнул камень в густую, будто гуталином набитую, глубину.

Снизу донесся человеческий вопль.

8.12.2008


Tags: проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 10 comments