Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:
 


=СТЕКЛО=

 

За все свои прожитые на этом свете 14 лет, Самойлов не то что чертеж начертить, даже простой рисунок не мог дорисовать до конца. Ему катастрофически не хватало усидчивости, или, что еще прискорбнее – силы воли. С  возникновением первых же трудностей у него моментально пропадал интерес к начатому делу. По рисованию со второго класса он последовательно получал одни тройки. С тихим ужасом и  покорностью ожидал Самойлов, когда им начнут преподавать черчение, заранее проникаясь ненавистью к тем, у кого с этим нет проблем: «Будущие инженеришки!»

Транспарант с ленинской фразой «Чертеж – язык техники», вывешенный между доской и портретом в кабинете черчения, заранее сделался объектом его насмешек – неисправимо неостроумных. Да и какой юмор можно было вытравить из этих скупых, скучных слов? Из цветного портрета в рамке, который, даже если спиздить и вынести, не перепродашь. Кому он нужен? Зачем все это надо?! Пустые бутылки с отбитым горлышком, выбитые окна, разбитые лампочки в патронах – они по крайней мере казалось Самойлову намеком на потерянный рай, где, чтобы захмелеть не нужно обязательно считать жалкую мелочь и толкаться в очереди среди уродов поголовно взрослее тебя, где одновременно тепло и свежо, и нет необходимости  в застеклении, а глаза видят в темноте без электричества… Фантазировать он привык. Но факт оставался фактом – Самойлов ничего не умеет делать «по-человечески» или «как полагается». Оттого-то он и тянулся к себе подобным «росомахам» и неумейкам с отчаянием инородца, с каждым годом теряющего надежду на взаимопонимание. Идеальным товарищем в этом плане  был, конечно, Данченко. Пожалуй, еще, хотя и в меньшей степени – Азизян. А вот Лукьянов – «Лукьянец», несмотря на внешние признаки душевной болезни, ожиданий не оправдал.

Первые недели знакомства Самойлову вообще не верилось, будто Лукьянов умеет играть на кларнете. Сомнения сохранились даже после того, как Лукьянов достал из футляра инструмент, вышел на крыльцо и сымитировал звучание рожка мусорщиков, чтобы из соседних подъездов повыбегали с ведрами доверчивые жильцы. Тем не менее, все у этого костлявого психопата было как у людей. Даже терпеливая и женственная подруга-одноклассница. А музыкальную грамоту он выучил одновременно с букварем, и уже не раз грубо высмеивал невежество Самойлова в этой области. Самойлов ясно видел, Лукьянец симулирует помешательство, соблюдая указанную ему старшими меру, и к тунеядству не готов. Данченко (не в первый раз!) приголубил неподходящего человека.

 

«Осторожно!.. Стекло!» – с запинкой, но, соблюдая неподражаемую интонацию, прокричал Азизян, уклоняясь от шуточного удара обезьяньей лапы Короленко.

По ту сторону витрины тускло поблескивали новогодние украшения – «дождик», пустые обертки от конфет. Самойлов вышел из гастронома, и Короленко тут же, не скрывая восторга, изобразил ему, как Азизян  только что орал:

«Осторожно!.. Стекло!»

На фоне елочного «дождика» (лоскутьев неровно нарезанной фольги, будто по ошибке заквашенной в одной из пиратского вида бочек) Азизян смотрелся вполне уместно. Сняв шапку-пирожок, он зажал его меж колен и, вытащив из-за пазухи морщинистый носовой платок, с достоинством промокнул себе затылок и лоб.

«Вылитый шериф МакКенна», – без колебаний отметил Короленко.

Он  имел в виду сходство Азизяна с Грегори Пеком.

Действительно, что-то есть – подивился Самойлов наблюдательности простолюдина Короленко, уже повернув за угол, чтобы закурить. Он шел в соседнюю десятилетку на репетицию. Азизяна с собой решил не брать.

Четырехэтажное здание «громаднейшей», как ее называют, десятилетки района, представляло собой большую букву «П». В левом крыле последнего этажа был актовый зал, чуть просторнее того, где пару раз успел выебнуться мертворожденный «ансамбль» с Данченко во главе. Одолевая ступеньки бесконечной лестницы, Самойлов с опаской поглядывал на развешенные вдоль нее сценки ленинской биографии, словно боялся, что поверх стекол запузырится давно просохшая слюна Азизяна, щедро оплевавшего эту экспозицию еще прошлым летом. Чужие казенные помещения внушали Самойлову какую-то сиротскую тоску. Переступить порог учреждения, куда тебя никто не посылал, все равно, что лечь в чужой гроб. Захлопнется крышка – не отодвинешь, не вылезешь. Захлопнутся двери – так и будешь блуждать по коридорам и лестницам безутешным привидением, стирая ветхим рукавом невидимую слюну с оплеванных Ильичей.

В актовом зале было полутемно, свет горел только на сцене, и человек туда входящий не мог не подумать, будто он переступает порог кинотеатра. “Чем меньше людей, тем меньше освещения”, отметил Самойлов, осторожно, чтобы не разъехалась молния, расстегивая куртку.

 

«Смотрю, батя заказывает себе 200 грамм водочки, а он уже хлопнул перед этим в «Руси» 200 грамм. Выпил, заматюкался. Причем таких матюков я от него, признаюсь, раньше не слышал. Вышел из-за стола, сел за барабаны, попробовал установку….» – Лукьянов полностью завладел малочисленной аудиторией, рассказывая о своей воскресной прогулке по городу с отцом.

Или стоп! По воскресеньям его пахан играет у себя в кабаке… Значит, это был какой-то другой день.

Лукьянову удалось сделать своего папу-ударника кумиром вислоухой молодежи, готовой поверить, что среди старшего поколения могут быть достойные подражания примеры. Данченко слушал, как завороженный. Жестом сомнамбулы он молча протянул Самойлову руку, слегка прижав обкусанные пальцы нервного приятеля. С не меньшим вниманием слушал отчет Лукьянца и усатый брюнет-органист, подперев кулаком подбородок, он машинально перебирал свободной рукой клавиши выключенного электрооргана. Чтобы вывести паренька из транса, Самойлов распахнул болонью, демонстрируя бутылку. Только сейчас он заметил, что  Лукьянец делает доклад, пройдя за трибуну,  время от времени, подтягиваясь на ладонях. Больше всего Самойлову не нравилось, что папа Лукьянца наверняка в курсе всех их дел. А работа в ресторане – это милиция, органы. Это – стук. В буквальном и переносном смысле… Все-таки здорово сформулировала понятие «исполнил гражданский долг» Света Кауфман: Пошел, накапал. И это стремление читается почти на каждой морде.

Самойлову тяжело было видеть полноценную ударную установку, такую, какими можно было любоваться в витринах универмагов, и больше, наверное, нигде, кроме ресторанов и танцплощадок. Он пожалел, что купил сегодня эту бутылку, потратил свои деньги, зачем-то решив уподобиться взрослому человеку, вроде того «бати», что, заказав «там двести водочки», потом еще «двести», начинает произносить неслыханные ранее «матюки». Он не мог понять, зачем явился в эту, чужую ему, громадную, «громаднейшую» школу, где никто его, если честно, не ждал ни с бутылкой, ни без бутылки.  В очередной раз ему захотелось стать младше на несколько лет, перестать понимать некоторые вещи, достаточно примитивные, чтобы о них не задумываться, но почему-то крайне огорчительные. Конечно, он – Самойлов, никакой не музыкант. Пускай  со слухом у него и получше, чем у совсем безголосого Данченко, но что это в конечном итоге решает?

Такое впечатление, будто Данченко разгуливает по чужим репетициям для обмена опытом, в надежде почерпнуть у «коллег» что-нибудь ценное, только вот что именно, он и сам не ведает. На самом деле от этих визитов вежливости не пахнет даже поверхностным любопытством. Самойлов ловит себя на мысли, что присутствие старого товарища там, где того быть не должно, где тому по большому счету делать нечего, ему активно не нравится. Оно раздражает, а все чаще бесит до такой степени, что он едва сдерживает себя, чтобы не сказать Данченко какую-нибудь гадость, о которой сам же потом будет жалеть. Потому что Данченко такие вещи не прощает. За семь лет общения в школе и на улице Самойлов много раз имел возможность в этом убедиться.

Лукьянов обыкновенно порывистый, даже дерганый, ведет себя здесь, в гостях совсем иначе, чем у себя в школе, где вокруг него витает устойчивая слава кривляки и придурка. Он не пытается метаться по залу, опрокидывая стулья. Напротив, его движения размеренны, и чем-то напоминают замедленную киносъемку. В то время как его походка и жестикуляция на переменах между уроками  отображает другую крайность, и заставляет вспомнить кадры немой кинохроники, где люди передвигаются в убыстренном темпе.

Самойлов видит, как старательно и с умыслом Лукьянец прилаживает к большому барабану-бочке стакан от графина с водой. Причем у органиста эти приготовления не вызывают никаких возражений. Данченко, ничего не понимая, также следит за действиями Лукьянца со своеобразным азартом, об истоках которого сам не успевает задуматься.

Самойлову в тягость избыток подробностей, но ничего не поделаешь – Лукьянов умеет привлекать к себе внимание, этого у него не отнять.

Описав церемониальный круг вокруг ударной установки, долговязый блондин, полюбовавшись на свою работу, степенно усаживается за барабаны.

«Вашему вниманию предлагается композиция… – с паузами, нарочито приглушенным голосом объявляет он – …под кодовым называнием ‘Папа, подари мне Гранд Фанк’. Соло на ударных - Бадди Рич Лукьянчиков!»

Сделав объявление, он принимается отбивать вступление известнейшей вещи «Were an American Band», осторожно попадая по закрепленному стакану. И у него действительно это выходит очень даже неплохо. Отстукивая  узнаваемый всеми, кто слушает рок-музыку, рисунок, Лукьянов успевает потешно вращать глазами, и двигать кадыком. Это продолжается, пока стакан не раскалывается на несколько крупных осколков. Иначе быть не могло. Стекло не выдерживает. Самойлову почему-то досадно быть свидетелем маленькой порчи казенного имущества. Возможно, это вызвано подспудной завистью к успешно развивающему способности эксцентричному восьмикласснику.

Самойлову до сих пор неизвестно «фирменное» название штуковины, издающей сухой, но пронзительный звук, хотя местные лабухи – это он уже слышал, именуют ее «раструбом», делая ударение на первом слоге. Раструб.

Почему-то ему обидно за разбитый стакан, несмотря на собственный опыт битья окон в кабинете директора, и кое-где еще. Больше всего Самойлов боялся не разоблачения, а принуждения  вставлять  стекла собственноручно – вот когда  вся его не-ком-пе-тен-тность станет видна… Черноволосый паренек сыграл несколько тактов похоронного марша. Церковные звуки электрооргана усугубили ощущение надругательства под видом творческой находки. Подсев к органисту, Лукьянов продекламировал в неподключенный микрофон явно придуманное на ходу четверостишие:

Я – лысенький вулканчик,

Я в школу не ходил.

И батя… бородатенький…

Пиздюлин (он понизил голос) мне вломил.

Несмотря на очевидное дурачество, в голосе и ужимках, из вытаращенных глаз Лукьянова сквозило некое суровое превосходство. Словно их обладатель не веселит податливых дружков, а скорее заклинает их одному ему известными, внешне идиотскими формулами. Данченко был в полнейшем восторге. Он хохотал, всхлипывая, и радостно колотил ладонями по краю сцены, ни капли не скрывая, что  выходки Лукьянова доставляют ему уйму удовольствия.

Покалеченный ударом электричества Азизян (до переименования прозвище  косоглазого Саши, одного из бесчисленных «Саш», было соответственное – 220) гораздо интереснее Лукьянова – но об этом догадаются очень не скоро, если вообще когда-нибудь догадаются. В Азизяне есть нечто от грядущего хаоса, некая пугающая своими росчерками ассиметричность – он словно вырвавшийся из будущего протуберанец, бьющий в обратном направлении. Ведь испуг от травмы, нанесенной наяву, порой слабее, чем во сне… А шуточки Лукьянова предсказуемы и продуманы – без пяти минут студенческая самодеятельность! Точно так же можно было предугадать сюжет и приемчики «Бременских музыкантов» или «Ну, погоди!»… Резко переключив мысли на совершенно другой предмет, Самойлов вдруг призадумался о чем-то из своего беззащитного детства, выпавшего на самое начало 70-х годов. Он припомнил, как мечтал полюбоваться настоящей молнией, вделанной в обложку («шкуру») пластинки Роллинг Стоунз. Лишь совсем недавно ему довелось держать в руках это сокровище, даже посмыкать туда-сюда ту баснословную «змейку», что ускользнула от него  давним субботним майским вечером. Тогда он почти ничего не мог, а знал и понимал значительно меньше, чем теперь. Теперь его главным образом интересует музыка, а не картинки, не оформление. Картиночки вызывают вялую реакцию, как те игрушки, которыми тебе расхотелось играть и больше никогда не захочется. Никогда. Елочный «дождик», снег из ваты, царские банкноты, пустые обертки от суперконфет «Гулливер». А между прочим, существуют и супергитары с двумя грифами…И супервиселицы, и сдвоенные установки.

Когда-то очень давно, ребята из радиотехникума Самойлову объяснили  простую вещь – отсчитывая секунды и помножая их на скорость звука, можно, услышав раскат грома, с точностью определить на каком расстоянии сверкнула молния. Правда, считать иногда приходится дворами… То есть, годами. Так она и проходит,  жизнь молодая – от вспышки (зарницы) на горизонте до запоздалого, как «Фантомас против Скотланд Ярда», громового удара. Недаром шутили во дворе: Считай до коммунизма.

В своем  восхищении от барабанных способностей Лукьянова, Данченко зашел столь далеко, что порывался бежать либо к себе домой, либо в «Тысячу и одну мелочь», чтобы у сына «бати бородатенького» всегда имелись в запасе под рукой стеклянные «раструбы». Простые стаканы ценою в одиннадцать копеек. По осоловелому взгляду его глаз было видно, как понравилось ему это слово.

Прослышав о готовности Данченко пожертвовать родительской посудой, Лукьянов неожиданно посерьезнел, и выказал рассудительность, никак не вытекающую из его предыдущего поведения. Он еще сильнее приосанился, стал похож на военкоматского прапорщика, и вымолвил сиплым басом, предлагая  органисту   оценить заявочку  чрезмерно впечатлительного «Дани»:

-Ну ты у нас – собразчик!

-Шо еще за «братик»?

-Не «братик», а «собразчик». От слова «сообразительный»! Дурында.

Данченко в ответ не засопел, вопреки обыкновению,  не обиделся, а всего лишь виновато пожал плечами: ничего не поделаешь, чуваки -  погорячился.

Самойлов был уверен, что уже слышал такое выражение раньше, он даже видел где: на ступеньках «Булочной» плакал ребенок, и повторял его сквозь слезы. Тот малыш показался Самойлову каким-то призраком – твердящим, обливаясь слезами, одно и то же слово гораздо дольше, чем, судя по  виду, он успел прожить на свете. От всхлипов, перемежаемых одним и тем же словом, веяло непоправимой участью, чем-то ископаемым и косматым. Чем-то настолько первобытным, чего Самойлов не мог и не хотел понять до конца, ему попросту было страшно вникать в подобные вещи.

19.01.2009

Tags: проза, рассказ
Subscribe

  • .

    Как в магазине где резина годмишом обзавелась матрена малышом расшатывая импортный топчан напару поливают англичан пиндосы не ходили по луне ну всё…

  • .

    Наснимала матрена рассветов акулина наснимала закатов ну не нажили поршей и корветов прикупили разноцветных халатов к одному из них большого…

  • .

    Фотографируй облака закаты зори фотографируй старика в комбинезоне в апофеозе похорон нащелкав радуг взмывает в небо эскадрон…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments