March 27th, 2007

ККК

DOPPEL RUCKKEHR.

Сome down and redeem us from virtue… (Algernon Charles Swinburne)

 

Алина –
Индийского чая Горгона,

Немезида

Скользкого деда Лимона,

Лисья гаррота хасида,

И молчанье апостола Павла (Леона).

 

Свастики прямоугольных сумма усов,

Инфернальных часов декольте-детонатор,

Придвигающий миг беспощадного мата.

И цыганистый калий

Мимо рта, что стекает с усов

у Емель, Иисусов – Гекаты

студенческих псов

Отзовись на глухой и навязчивый зов.

Сквозь осенний компресс

Истлевающей ваты –

Слышен шепот ветвей,

Тихий скрип

Гимнастически согнутых вдов,

Переживших разгульную ночь суккубата:

 

О, Алина!
Саламандра пылающей синагоги.

Поцелуем воздушным

Огонь перебросив на крышу

Ешивы… Судишь ты равнодушно:

Орут? Значит отроки живы.

(Благодарные внуки съедят артишоки)

Если в городе брали бензин,

Как знакомая тетя компот у грузин,

Знать в Раю не хватает бензина

Согревать аскетичные ноги.

 

В перестрелке кровавых снежинок

Алина.

В Иорданской долине

Последнего барбекю

Прищеплен к раскаленному лапсердаку

Только профиль один –

Нету больше у Ада Алин.

 

Сквозь возню евразийских сардин,

В треске траурном черных гардин

Слышен шелест один, образ виден один,

В протираемых сажею омутах окон

Вьется мини-торнадо рифмованный кокон.

 

И в подправленных папами дневниках,

В исхудавших пупках

У болезных франтих,

Угодивших куда не желали,

Между станцией Эш

И станцией Ках

Столько жижи сквозь щели

Вагонов течет в тупиках?

Впрочем – это, Алина, детали.

 

Мчит дрезина, внушая

Такой лютый страх…

Будто бог всех их на хуй послал.

Ой! Не ждали.

И развеянность пепла таки одолев,
Снова двинул к столу Адольф Волчегнев.

Ныне кушает он не один,

Если ловко коньяк наливает в лафитник

И коньячный ложится букет на притихший паркет,

И дрожит за оградой музейной ракитник...

Нет! В Аду не осталось Алин.