December 28th, 2011

ККК

EINE KLEINE NACHTMUSICK

Маленький реквием по собутыльнику, или, как сказала бы Марина, событильнику.
Без Никиты Юрьевича Москва никогда не будет прежней.

"ШУМ СМЕРТИ НЕ ПОМЕХА".
Максим Горький


http://youtu.be/dYtzNl48F60


ККК

Прощание с погибонцами


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Дикие вещи имеют силу

Человек отупевший от пьянства соображает туго. Настроение скачет от мизантропии к желанию кого-нибудь похвалить и приласкать. Иногда кого попало. Все равно кого. Самые щедрые подарки (немыслимые ни в каком ином состоянии) делаются в пьяном виде, даже если в этот момент перед тобой пустое место. В поисках подтверждения я оглядел того, чьи шаги не смолкали у меня за спиной.

У киоска ты стоишь.

А за киоском… пьют «мiцняк».

Зайцев ладонью обозначил место, где действительно когда-то стоял ларек. Быстро подходишь, тебе быстро наливают, ты быстро выпиваешь. И люди там застенчивы и мудры – райское взаимопонимание.

Азизян у нас мастер останавливать песню неожиданным словом. Если он изъявлял желание исполнить «Папиросы», то, выдержав после первой фразы тяжелую паузу, и дождавшись подсказки, после слова «подходи» с довольным видом блеял: «…и наливай» (вместо «пехота и матросы»).

– Старый, в этом баре как раз покупали папиросы те, кто застал… те, о ком, собственно, в песне и поется.

– Надо говорить не «бар», а «буфет». Не «компьютер», а «ЭВМ», или на худой конец, «электроно-счетная машина». Пусть морщатся.

Серый не слышал моих слов. Он отбежал к кустам, и быстро пытался вылепить из последнего снега снежок. Что-то у него получилось. Он запустил этим по скворечнику на сосне, но снежок рассыпался в воздухе. Серый виновато развел руками: факир был пьян.

– Где присядем? – он снова приблизился ко мне. – Пора бы уже присесть.

– Я должен показать тебе одно красивейшее бревно, пока его не увезли кому-то на виллу. Это возле фонтанчика с питьевой водой. Советую запастись терпением и дойти. Не пожалеешь. Там очень тихо, безлюдно и удобно.

Зайцев слушает и не возражает, но молчит. Он постукивает двумя пальцами по губам, и я протягиваю ему сигарету.

– Курт Воннегут… – начинает он, выпустив дым.

– Азизян бы поправил – «Шкурка» Воннегут, или хуже того – Курт «Вонь из гузна», – обрываю я, тут же устыдившись своей злобы. – Серый, ты не обижайся. Нам срочно надо выпить, и мы это сделаем. Азизян раздражает всех, и ты был первый, кого он начал раздражать в роли моего протеже. Но и по сей день многие дикие вещи имеют силу и смысл. Только если их произносит он. Да, да – своим характерным ротиком резинового утенка. Можешь не отвечать.

Он и не отвечает. Только зашагал быстрей меня, кивая головой то ли в знак согласия, то ли оценивая состояние моей психики как очень и очень… Что же, поговорим еще тогда, поговорим вот об этом: Здесь не принято упоминать ряд вещей в единственном числе. Например: волос, нога, яйцо, доллар. И в связи с этой особенностью у меня созрел диалог Сермяги с Мандой Ивановной. Сермяга звонит по телефону и молчит, надеясь таким путем вовлечь Манду Ивановну в сеанс мастурбации. Он молчит, пока, наконец, на другом конце довольно грубым голосом не сказали: «Шо, сука, в прятку играешь?» Как по-твоему, это правдоподобно? Есть в этой оговорке некая туземная жуть? А? Шо…сука, в прятку играешь?

– Дай спичку. Ты это имеешь в виду? – Серый, улыбаясь, показал угасший окурок.

Он явно не стремился замечать, и тем более, оценивать мои литературные наклонности. Он всегда удостаивал похвалы только музыкантов (из числа личных знакомств), уважая писателей с определенного расстояния, как по времени, так и в пространстве.

– Держи спикуны, – я протянул ему коробок. – Оружие вредителя-одиночки. А то зажигалок развелось.

– А ты?

– Выпью, тогда закурю. Интересно, куда я дел мои спичечные этикетки? Представляешь, лежали в русско-немецком словаре лет двадцать пять. Мне их когда-то вместо марок всучили. Двадцать пять лет. Можно сказать «с эпохи язычества». Опа! Серый, вот оно! Бревно.

 «Нам приятно количество, но не вредно и качество». Поэтому я и взял вместо «Бряга» более надежную «Десну».