December 29th, 2011

ККК

Прощание с погибонцами


ГЛАВА ПЯТАЯ

РОК КОНФЕТНОЙ ЛАВКИ

Желто-серое, в зеленых прожилках бревно покоилось на прежнем месте. Красивая штука, словно отлитая из стекла костяных муляжей, заготовка безумного скульптора. При тебе оно было цветущим деревом, чья листва шумела словно стадион. Теперь над землею едва возвышается столетний, судя по его диаметру, пень. Пилили под наклоном, возможно, что и  умышленно – чтобы нельзя было разместить на нем натюрморт с поллитрой.
Сухой закон. Всё вокруг бросились тормошить и прихорашивать, как в прологе длинного и скучного фильма ужасов. Были и приятные моменты – открылся бесплатный живой уголок с большим ассортиментом птиц, рептилий и рыб. Дальнейшая судьба его, сами понимаете, ужасна. К вольерам и стеклянному террариуму вели бревенчатые ступени. Выставка расположилась в специально  ради нее возведенных теремах из натуральной древесины. Ныне вместо них чернеют два треугольных остова на сваях. Две жаровни для ритуальных жертвоприношений.

– Кстати, о сваях! – оживился Зайцев. – Когда мой снежок разлетался в воздухе, мне почему-то показалось, что он ударился об невидимый экран. Здесь между прочим вот такая, – он по-медвежьи расправил руки, – афиша стояла. Не застал?

– Интересно, как я мог ее не застать, если мы с Сермягой столько раз эту афишу собственноручно оскверняли!

– Да? Тогда без обид. А что вы с ней делали?

– Если ты помнишь, лекции о международном положении в этом парке постоянно читал кто? Доцент Непомнящий А. Я.

– Александр Яковлевич.

– Совершенно вареники.

– Сермяга придумал эту пакость. Без моей помощи. Он брал карандаш, ставил тире и дописывал, чтобы читалось «Доцент А. Я. Непомнящий-Нихуя».

– Просто как все великое. Почти Карнович-Валуа. Старый советский актер.

– Который в данном случае не при чем. Так я открываю? Доставай стаканчики.

Крышка не стала прокручиваться, и я, плеснув не глядя себе и ему, снова завинтил горлышко бутылки.

– Ну и как тебе «Десница»?

- Нехильсон! – Зайцев ответил находчиво, как персонаж фельетона. – А какого цвета карандаш был у твоего Сермяги?

– Он твой, он мой. Каждому из нас принадлежит осколок его небесного тела. А карандаш был простой и короткий. Он ведь совсем не умеет рисовать. Я не видел у него цветных карандашей даже на уроках рисования. Он фотографирует… Не возражаешь, если мы еще погуляем, и не будем допивать здесь до конца? Как твой Павлуша, кстати?

– Мой Павлуша уже вот такой. – Зайцев изобразил ладонью головку кобры, высматривающей себе жертву.

Я не стал уточнять, сколько сейчас Павлуше лет. Последний раз мне доводилось видеть отца и сына вдвоем возле громоздкой радиолы «Ригонда». Зайцев держал «Павлушу» одной рукой, а второй вертел ножку малыша в такт музыке, словно это не ножка, а регулятор громкости. По радио звучал Candy Store Rock. Звук маленько плавал, но в целом «Голос Америки» ловился хорошо.

Мой приемник барахлил. Серый пригласил меня к себе по телефону. Я, конечно, пошел. На Зайцеве была тельняшка. Как только песня закончилась, он молча, не сказав мне ни слова, отнес ребенка в соседнюю комнату, где его ждала мать.