January 20th, 2012

ККК

Прощание с погибонцами

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

НЕЗНАКОМЕЦ

Дома стояли без торцов. Особенно страшны они были ночью перед рабочим днем, когда мертвая тишина  увеличивает расстояние между остановками, превращая их в пристани на островах, делая одинокого пешехода беспомощным как во сне, и безответным как покойник.

В торцах не было окон. Только проделанные гигантским сверлом отверстия, чтобы игрушки не задохнулись. На первом этаже углового подъезда горело окно.

Худышка в мини из тентовой ткани тянулась к журнальному листу над выключателем. Она хотела мне что-то показать. За вечер она не первый раз подходила к этому месту и, привстав на цыпочки, протягивала цепкую обезьянью лапку к немецкому календарю, но раздумав, хлопала по стенке пятерней и, тут же сжав её в кулачок, оборачивалась с лучезарной улыбкой: давай еще выпьем!

Дымчатые и матовые уикенды в конце сентября стали для меня периодом знакомства с теми, кого еще недавно я мог только разглядывать в фойе кинотеатров и за стеклами кафе. Мир превратился в бесконечную дождливую набережную, где так удобно обмениваться секретной информацией.

Я оказался в окружении изысканных потрепанных кукол, которыми устала забавляться жизнь, а смерть еще не заинтересовалась.  Капризные и упрямые подражательницы всех моих любимых образов предыдущего десятилетия обступили меня пляжным кольцом как сироту, доказывая свое сходство с какой-нибудь Патти Право фрагментами  песен и танцев от которых давно отвернулось новое поколение. Их губы, зияя, как солнечные очки, дышали болгарским табаком и перегаром, воспаленные глаза, казалось, были смазаны помадой безумия.

От их горячего шепота промозглые будни октября пронизывал трепет июньской бессонницы.
Сжав оба кулака, и одернув ими косынку цвета морской волны, она, в конце концов, отогнула журнальный лист… Я подумал, как легко можно, распахнув с улицы окно, ворваться к ней в каморку, как она беззащитна.

Я написал новые,
бодрым голосом сообщил индус, принимая сквозь решетку завернутую в Известия поллитру. Белки его нездоровых при свете дня глаз, изумляли белизной. Их хотелось вынуть и потрогать. По-моему он был способен и на это.
Прочти, - предложил я с неожиданной грубостью (сорок минут стоял за водярой).  Индус сжал кулаками вертикальные штыри и негромко начал:

Срезанная пулею
Чуть наискосок
Веточка багульника
Ляжет на песок…
Пулями по песне.
Песней по штыкам.
Вечна память, если
Вечен Мандельштам!

В больничной пижаме, за решеткой он, как ни странно, напоминал сказочника из вечерней передачи для самых маленьких, тех, что еще совсем ничего не понимают.


Каждый, кто появляется здесь, обесценивает себя появлением здесь. Никто его здесь не ждет. И вдруг звонок – везут. Едет. Матери бросаются красить волосы с поспешностью Воробьянинова. Сыновья откладывают давно запланированное самоубийство. Неудачно прооперированный онкобольной вспоминает любимые мелодии и тип пленки, на которой он ими «упивался». Из жизни просто так не упиздишь, как с Тарковского, огрызаясь на «можно потише» тех, кто решил досидеть: «А не хуй такую хуйню смотреть!»

– Проповедников развелось. Гурей всевозможных, или правильно будет гуру? – в Зайцеве ненадолго пробудился прежний атеист и скептик. – По-моему это лишнее.

– По-моему их столько же, сколько ненужных машин. Реклама не тому учит – брить и затыкать надо глотки попам, вместо ног и подмышек.

– Эти за словом в карман не полезут, а тебе слова не дадут… в карман точно не полезут, разве что в другое место.

– Показывали, знаешь что – «Трагическую охоту»! Ты не посмотрел? А я вот не записал, у меня телик без антенны. Что характерно – в каждом фильме лагерный номер у бывшего узника находится в другом месте. Это я о других местах. У Массимо Джиротти в «Трагической охоте» он почему-то набран готическими цифрами, поверх которых присобачена вот такая свастика! Казалось бы серьезный отрезок истории, а столько путаницы. Испорченный телефон получается. Как в песне того же Высоцкого, когда он поет «на колкости горазд», а слышится «с наколкой «пидорас»!..

Зайцев тупо помалкивал, не говоря ни «да», ни «нет».

– Не верь ушам своим. – наконец вымолвил он, распахивая дверь забегаловки, переоборудованной в период сухого закона в безалкогольное кафе, а потом снова в место встречи зажившихся алкоголиков, давно чуждых друг другу, не смотря на тот факт, что все они соседи примерно одинакового возраста.

– Хотел зайти – давай зайдем. Только нам обязательно надо обсудить феномен седьмой цифры. Сейчас многие интересуются магией чисел, возятся с разными таро. На советского человека всегда влияли слова из четырех букв: рейх, секс, КПСС, жиды, Абба, Крым, Золя, пися, джаз, СССР, фарш…

– Хамп. Или ты его уже разлюбил?

– Нет, с какой стати! Просто у нас его мало кто так называл. В основном на Западе.

В конце 80-х этот уголок создавал иллюзию курортной зоны, к счастью мало кому известной. Пьяных нет, прохожих мало – все смотрят телевизор. Можно часами сидеть с большой чашкой кофе, разглядывая облака в небе над стадионом и зеленые конусы тополей, не обращая никакого внимания на слабосильный магнитофончик под прилавком. ФМ радио еще не прижилось, а казенные передачи уже никто не слушал, они как-то сами собой отступили на задний план.
Буфетная стойка темнела там, где раньше (в мезозойские времена) мелькали зеленые бутылки, и пахло сырыми опилками. За дверью подсобного помещения кто-то проворачивал ручку, не в состоянии выйти наружу. Рано или поздно это должно было произойти. Либо человек выберется сам, либо ему придут на помощь. В наше время живьем не хоронят.

– Ты ехал электричкой?

– Нет, старина. Я предпочитаю автобус. Он подвозит к самому вокзалу. Там у него конечная… по-моему  у окна будет в самый раз. Странно, почему у них до сих пор нет стульев?

Я почему-то представлял его сходящим с поезда на перрон, идущим по вымощенной плиткой платформе мимо чужих красивых чемоданов. Он бы не сразу, но почувствовал, что вокзалу не хватает чего-то привычного, того, к чему никогда не присматривался, а из-за этого, когда такие вещи исчезают,  бывает трудно вспомнить, как они в точности выглядели. Убрали памятник.

Незнакомец за фибровой дверью еще раз свирепо крутнул рукоятку замка, потом ударил в дверь ногой, и затаился. Если там у них туалет, он, прежде чем догадается вылезти через окно, может наделать много беды.

– Таро вещь небезопасная, - Зайцев поставил на столик закуску, по ходу дела проверив, не шатается ли он.

– У нас на Правом берегу трое сумели дойти до шестнадцатого аркана, и всем потом хана была. Детям до шестнадцати, старый…

Зайцев явно пел с чужого голоса, но в отличии от прежних времен это не был «Голос Америки», далекий от оккультных тем. Вместо чемоданчика с ним была его сумка, которую он, сняв с плеча, водрузил на подоконник, так же удостоверившись, что она не свалится.

Для мужчин его возраста и круга это стало униформой: легкий куртец, джинсы, светлые туфли, сумка на ремне и усики. А в сумке дешевые крупные кабачки, которые они готовят самостоятельно, рисуя пальцем иероглифы на песке из панировочных сухарей.

–Высочайший градус, это ипсиссимус. Неужели твои ребята не понимали на что идут, чем рискуют? Арканова освоили, забыв, что есть еще Семен Альтов или опаснейший Лион Измайлов с его обманчивой простотой… кстати Ипсиссимус означает Самый-самый. Этим титулом Сталин у Галича приветствует Христа: «Значит вот он, этот Самый…». И если кто-то вблизи тебя косноязычно бормочет «этот сами-этот сами» и т.д. Имей в виду – перед тобой обосравшийся маг.

– Таких у нас полстраны. А что же тогда карты мадам Ленорман?

– Жерар Ленорман, мадам Ленорман… - мне почему-то не хотелось отвечать на этот вопрос. Разговор заходил слишком далеко. Я переоценил его забывчивость. Чтобы унять волнение, я перевел взгляд с его сумочки на ксерокопию в рамке, это был какой-то документ за подписью Эллина Любительская. Вероятно, лицензия на торговлю спиртными напитками. В этом я совсем плохо разбираюсь.

 – Она поет романсы.  – Зайцев уловил мое любопытство. Замужем за хозяином этого бистро, кстати. Тренер. Обучал кидать через бедро весь наш Гепатит Госбезопасности. У меня в коридоре висит её афиша-календарь. Соседка балдеет, много ли таким надо. Никакая она не Любительская, и даже не Докторская, а Химичева Олена по первому мужу из села Попово…

– Знаю такое село. Стоунз называет его Попуасово!

– Где её откопал наш вечный холостяк, ты знаешь кого я имею в в виду. Устроил в ансамбль к Шлемику, девушка подавала большие надежды, старый, можешь мне поверить.

– Кажется я понял, о ком ты говоришь. Только не Химичева она! Света Ибис – наша паспортистка делала ей загран, и своими глазами видела, черным по белому – Галина Борода. Прикинь, как должен ненавидеть собственное имя такой человек!

– И прикидывать не надо. Будущие покойники гуляют под одним зонтиком, где третий лишний, ты не находишь? А мы, замедляя шаг, норовим подслушать, о чем они говорят, забывая, что кто-то делает то же самое  и за нашей спиной…

Он вцепился руками в окружность стола, словно раненый в грудь киноартист. Складки на лбу, уголки глаз, усы и дряхлый рот осели вниз, как у одной из театральных масок на занавесе. Я тоже перестал улыбаться.
Возможно, он сожалел, что за служебной дверью, где бьется неведомое нам существо, его не ждет коридор коммуналки с календарем певицы Любительской на стене, пройдя которым можно ввалиться к себе в комнату, и рухнув на не застланный диван, как был, в обуви, на несколько часов отключиться…

– Ну и гадость подают тут у вас честным пьяницам! – заговорил он словами «Пропавшей грамоты» – Такими продуктами ни одной христианской души не погубишь. Уходим отсюда.
Эй, вы там! – прикрикнул он в сторону подсобки, – Соблюдайте светомаскировку! E Pluribus Funk.