January 26th, 2012

ККК

(no subject)


MURDER MYSTERY

Закопали и проехали сверху
Самокатом, с бубенцами на санках.
Опрокидывая этажерки,
Шарят внуки в муляжах как в останках.

Растянули и надрезали снизу,
Чтобы мухи облепили кишечник.
Продлевая ненавистную визу,
Чешет отчим воспаленный подсвечник.

Привязали и оставили сохнуть,
Чтобы мумию вдове коменданта.
Чем бы грохнуть тебя, чем бы грохнуть,
Дочь колдует над маманиным бантом.

А старуха в телефон воки-токи
Полчаса, как Билли Холлидей блюзом:
Мой сынуля по субботам в Вудстоке.
Отказался выпивать... плохо с пузом.


  • Current Music
    VU. Murder Mystery
  • Tags
ККК

Прощание с погибонцами

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

НЕ НАДО УПРЯМИТЬСЯ


Он пропадал двое суток, но на третьи принес и передал матери обещанную книгу. Меня дома не было. Меня предупредили, что он выпивши, и я сразу бросился его искать – он не мог уйти далеко. Я наведался за гаражи, сбегал на остановку. Мне и в голову придти не могло, что он где-то рядом и наблюдает за моими метаниями.

Он стоял в тени ларька (это, конечно, был ларек нового типа, с другими сигаретами и жвачкой), слегка пошатываясь. Судя по виду, он только что с кем-то поздоровался – волосы, обнажив лысину, свисали по бокам как медвежьи уши.

– Какая нехолодная, гуманная фраза, старина… - он внимательно осмотрел ладонь правой руки и вытер ее об подкладку заношенной куртки, 
 Добро не забывается! Категорически приветствую тебя, самый оптимистичный пессимист, категорически.

– Серый, я хотел тебя пригласить, поблагодарить…

– Уже иду с приве… с креветкой. Ох, мы их, помню, наловили! Старый, мне кажется, я в известном смысле заслужил? «Налево дождик – направо танки», 
 это из Носова, – пояснил он, помрачнев, и заговорил как в чеховской пьесе: – Май выдался пасмурный. Кто-нибудь помнит такой пасмурный месяц май, господа?Темнота сменяется полупрозрачной белизной, а с неба, вместо солнечных лучей, моросит какой-то непонятный дождик. У кого-то про такую погоду сказано «ливень миновал, облако рассосалось, но плоская крыша сермягиной пятиэтажки продолжала дымиться весь остаток дня».

– И никто не мог догадаться, что там, на крыше, лежит, вонзив в жидкую смолу скрюченные пальцы, мертвое тело минетчика Шульги. Ладно, пойдем обмоем Ахто Леви.

– Он на украинском. Я предупре-ждал.
Сколько себя помню, столько помню ваше зеркало в прихожей, 
 он погрозил пальцем своему отражению, и стал причесывать растрепанные волосы. Расческа у него была карманная, в бордовом футляре. – Между прочим двери в нашем доме под дерматином обшиты американской мешковиной с какой-то фирменной маркировкой. Была идея пошить из нее балахоны по типу Блэк Саббат, но мы не рискнули. Скоро ей… финиш, я думаю. Народ меняет двери подъездами.

– С кем ты там базарил у киоска? – спросил я из кухни, протирая стаканы.

– Ты что, не узнал Вовку Полякова? – ответил он вопросом на вопрос. – Что ж ты!

– Не «не узнал», а не увидел. Когда я подошел, с тобой рядом никого не было.

Полякова я бы обязательно узнал. Мы называем его Рабочий с большой буквы за густую шевелюру (она у него постоянно как лаком спрыснута) и ясный взгляд. С такой прической и глазами рисовали на плакатах рабочий класс.

– Моложавый какой! Как Збруев, не меняется. А ноги заплетаются каждый вечер, и так всю жизнь. Разве можно так бухать, и при этом еще и работать? Я, например, просто живой труп. А где его брат Дода?

– Умер. Что я слышу! Жалуешься на здоровье? Ты? Не верю! – сообразив, что дома кроме нас никого нет, Зайцев заговорил громче. – Сейчас исправим.

Я налил ему меньше, чем себе, но пил свою дозу мелкими глотками. Я был искренне благодарен бывшему соседу за принесенную им книгу.

На первом свидании это категорически противопоказано. Нельзя ошеломлять аборигенов чудесами. Бестактно вызывать дождь или оживлять мертвого Доду Полякова (где гарантия, что он не живой?). Все это нетактично. Чудотворец в родном дворе вульгарен как сорящий деньгами подгулявший купчик. «На потраченные тобой бабки я бы купила в сэконде офигенный слип!» – сказала, как лицо расцарапала. Нельзя так сразу, они как собаки – будут давиться и глотать, но полюбить не успеют. Парфен Рогожин хорош в кино, а в реальном мире его никто не поймет, не оценит, зато осудят все единогласно. Они привыкли воспринимать оргазм как легкую форму эпилепсии – пожалуй, на этой шекспировской ноте можно и остановиться… В конце концов, чем я рискую? Ахто Леви у меня. Отвечаю таинством на таинство. Пускай узнает, что его бывший сосед и собутыльник, которому и двор и школа, и даже КГБ (какие геи без баяна) в унисон пророчили судьбу дурдомщика, вот уж третий год, как подвизается на радио, где варавит то же самое, что должен был выкрикивать сквозь решетку в курилке по адресу Седова 6-а. Пусть послушает.

Я аккуратно поставил кассету. Видимо тот, кто делал запись, не сразу смог отыскать в эфире нужную частоту, и на ленту попали помехи.

– Это, конечно, не ответ, старый. В принципе можешь вообще не отвечать, – по его тону я понял, что пропустил вопрос мимо ушей. – Потому что я приблизительно догадываюсь. Все так живут – то густо, то пусто. Не унывай, ты не один такой. Только сними ради Бога эти магнитофонно-магнитные бури, они небо мглою кроют…

– И не подумаю. Это сюрприз. Так о чем ты спрашивал?

– Меня интересует, чем ты зарабатываешь на жизнь. Если невдобняк, можешь не говорить.

– Охраняю дачу одного богомольного пидора. Шутка. Сейчас сам узнаешь.

«Полночь в Москве», нараспев произнес женский голос, и понеслись психомиражные позывные моего радиошоу.

Зайцев совсем не знал, как себя вести. Пока звучал фрагмент пьесы The Beat Goes On, он пытался прищелкивать пальцами в такт, но я видел, как его раздражает, вылезая поверх музыки, мой нагловатый голос, из-за которого отдельные люди включают (или выключают) приемник раз в неделю.

Закончилась первая песня, и я готов был спросить взглядом «ну как?», если бы мой гость не опередил меня таким же немым вопросом «на хуя?!» Я посчитал, что интересоваться его мнением рановато, пусть человек послушает – репертуар этого выпуска был подобран без претензий на всезнайство.

Я нарушил молчание лишь после четвертой песни, когда мой голос, как мне показалось, к досаде Зайцева снова затараторил что-то про группу «Пятое измерение». Я позволил себе раздвоиться, и тем же тоном артиста одесской оперетты осведомился: «Ну шо, Зая, ты хоть что-то понял в этом гармидере?»

Он продолжал молчать. Я тихо повторил:

 
 Все нормально?

Зайцев больше не смотрел мне в глаза, он опустил взгляд куда-то между больших пальцев своих ног в серых носках, и вымолвил:


 Песни в принципе знакомые, может быть кому-то больше, а кому-то меньше… только вот зачем ты СЕБЯ ВМОНТИРОВАЛ?»

Сказать чтобы я сильно удивился – так вовсе нет. Можно было все объяснить, разжевать и сплюнуть в рот непонятливой особы. Человек откопавший ради меня Ахто Леви того заслуживал. Можно было просто предъявить красную книжечку с круглой печатью радиокомитета. Или он скажет. Что я себя и туда «вмонтировал»?

Ну его на хуй. Пускай сам разбирается, где правда, а где бред.

Зайцев считает меня сумасшедшим – прекрасно. Это особенно красиво выглядит на фоне вон той изящной вещицы в эркере. Антикварный столик был поврежден одним усатым дяденькой, когда тот придавил к нему мордоворота Миклоша, целуя взасос его надвое расчесанные патлы у нас на глазах. Двое стареющих зассык пожаловали к школьнику в таком виде, зная, что предки дома. Это вообще отдельная тема – позы людей в моей комнате, впрочем, как и в любой другой. Никто себя не «накладывал». Грузчик заблуждается. Дайте жалобную книгу. Стоп. А откуда взялся глагол «накладывать»? Это он не унимается, долбит и долбит: «Зачем ты наложил свой голос?» Хорошо, что я так и не показал ему «Лимонку» с вмонтированным портретом Азизяна! Рассудок старика мог не выдержать.

Как же долго он лапает пальцами свои колени. Он точно так же сжимал джинсовую жопку Миклоша, а жопка портила мою жалкую мебель, будто это декорации спектакля «Святой и грешный». Между прочим, Миклош не умел разговаривать аж до двенадцати лет. Заговорил в шестом классе, а до этого мычал. Когда у девочек появляется грудь, у Миклоша появился дар речи.

«Сегодня я узнала много нового», 
 сдержанно, с глубочайшим подтекстом произносит в «Проклятье Дэйнов» Габриэль, и скупо добавляет: «от вас». По-моему она сознает, что размазывать эту новизну по животу до старости лет перспектива довольно мрачная. Однако два коротконогих медведя – бывший подводник и будущий китобой не удивили меня ровно ни чем. Их декаданс  формировался в портвешковых беседках детских садов. А мы с детьми не связываемся. И теперь один из них, представьте себе, считает меня законченным психом! Смех и грех.