April 13th, 2012

ККК

Погибонцы

ОЧЕРКИ БУРСЫ

Несмотря на глумленье мерзавцев
Пожирателей душ и колбас
Созывает красавец красавцев
На урок мастерства - мастеркласс.

В день назначенный без опозданий
Бэквокал необычных созданий
Как положено по звонку
Подпевает учительку.

Инженеры, ученые, воины
в роду.

Женевьева - собачка покойная
спит под вишнею
в дачном саду.

В хоре парочка христопродавцев
Плюс один (как без них?) пидорас.
Собирает красавец красавцев
На закрытый по блату показ.

Вот хоронят кота
Мимино.
Пьет ворона, вон та
В кимоно.
Это тетка Ульяны Рахит
Переводчица романа
"Тошнит!".

Невзирая на домыслы психов
(зависть давит тяжеле креста)
Красота привлекает красивых.
Чистоплотных зовет чистота.

Просвещает пожилой
молодых
Молодые прочищают
зады.

Грабил дедушка горящий Берлин
Внук в Берлине покупал вазелин.
Строил батюшка Суэцкую ГЭС.
Жирный дочка на подруженьку взлез.

Начудила - дауна родила
От трефного сизого кобла.
Тот кобёл по кличке Крокодила...
Деда шантажировать любила,
потому что письма сберегла.

Примадонною в оперном мыле
Заливается  отпрыск калек.
Он одною ногою в могиле,
Но другая пока на земле.
Ковыряясь как в автомобиле
в геморроидном биодупле.

Он умеет прикинуться пьяненьким
Чтобы сплетню на ус намотать.
Он умело выпрашивал пряники,
Чтобы в детстве не пиздила мать.

Сцена жуткая - взрослый придурок,
Ухмыляясь как Калигула,
На покойнице гасит окурок,
И сестренка следит из угла.

Тридцатипятилетней сестренке
Он меняет шприцы и пеленки.

Где гениталии, сынок?
Их откусил один щенок.
А с улицы бормочет дед:
Тому щенку, блядь, сорок восемь лет!
Типичный дачный разговор.
Его подслушивал шофер.

Коллективчик - труба! Сноб на снобе.
Во главе симпатичный старик.
И за каждым постыдное хобби.
И на каждом позорный ярлык.

Возле кафедры призрачно вянет
Может веник, а может венок?
Час придет - обязательно грянет
В этой школе последний звонок.


ККК

Классика и современность

Ирина все смотрела на это лицо и на мух, круживших около него. Она думала, что через два дня и у фон Гайера – если только его не зарыли или не отправили его труп в Германию – будет такое же бесформенное лицо. Подобная же участь постигнет лицо Костова через год-два. Да и самой Ирине не избежать того же исхода. Значит, жизнь – это лишь ничтожный миг, бледная искорка во мраке между рождением и смертью. Но тогда зачем ее так уродовать? Какая темная сила, какой злой рок сделали Бориса таким безмерно алчным и жаждущим власти, Костова – таким смешным рабом моды, а Ирину – такой холодной развратницей? «Никотиана»!.. Всему виной «Никотиана». Это она уродовала характеры, уничтожала собственное достоинство людей, подкупала их совесть, убивала их и покрывала все это дивидендами от своих акций. Л дивиденды превращались затем в новые акции, которыми она подкупала и разными способами убивала других людей. Итак, «Никотиана» была машиной для добывания денег, которая уничтожала людей. Она убивала не только рабочих, но и своих хозяев. Существование ее стало неразумным, вредным для человечества. После нее осталось громадное богатство, состоящее из недвижимого имущества, огромных партий табака и вкладов в банках, и оно должно было быть поделено всего лишь между двумя наследницами – вдовой старого Спиридонова и вдовой Бориса Морева – между двумя бездушными, эгоистичными женщинами. Чем можно было оправдать их существование? Богатство было необходимо им для того, чтобы промотать его за границей с любовниками.

Но тогда к чему было папаше Пьеру тридцать лет назад совершать свои торговые подвиги, выбрасывая болгарский табак на иностранный рынок; к чему было Борису Мореву губить свою жизнь, утраивая богатство «Никотианы»; к чему было Костову становиться любовником министерши и прожигать бессонные ночи за игрой в покер с продажными депутатами и журналистами; к чему было отзывчивой и ласковой молодой женщине отдавать свою любовь фон Гайеру, лишь бы увеличить поставки «Никотианы» Германскому папиросному концерну? И за что одного юношу бросили в тюрьму, где он умер от малярии, за что полицейские агенты расстреливали без суда руководителей большой стачки табачников, за что стачечники забросали камнями провинциального унтера? Нет, во всем этом было что-то чудовищное и бессмысленное, а исправить это можно было только тем способом, который Ирина видела прошлой ночью. А это означало крах «Никотианы», крах того мира, который ее создал.

И тогда Ирина поняла, что конец уже наступил. По она не почувствовала ни жалости к гибнущему миру, ни хотя бы смутной надежды на новый, грядущий. В душе ее зияла бездна равнодушия и пустоты.

Войдя в холл и увидев покойника, убранного цветами, Костов мягко проговорил:

– Значит, вы кое-что устроили… Это хорошо.

– Это Кристалло устроила. – объяснила Ирина. – Но я ее прогнала, потому что она безобразно воет.

– Да, она плаксива.

– Настоящая истеричка, если хотите знать… Ну, что говорят немцы?

– Немцев здесь больше нет… Они бежали. Оставаться в городе рискованно. Нам надо отправляться в путь сразу же после похорон.

– Да.

Ирина вспомнила тишину и сосны Чамкории.

– Виктор вернулся?

– Нет.

– Эта пьяная свинья ни на что не способна. Едва ли он найдет гроб.

ДИМИТР ДИМОВ. ТАБАК.