October 27th, 2012

Robey

LES FANTOMES ET FANTOCHES


ЖИЗНЬ И СУДЬБА

Заслушиваясь мудрым стариком,
он - шелудив, нам говорят, а мы не верим,
он так и сдохнет шелудивым бурдюком,
в какой бы не переселился терем.

Осеменив дементное блядво,
"папаша" требует отцовского елея.
Нам объясняют: дети не его,
а мы ползем, как чурки к Мавзолею.

Оно валяется на липкой простыне
в волосяной и псориазной стружке,
мечтая о любви и о войне,
о дерзкой первокласснице с подружкой.

Уродов нет в проверенной семье,
увечия родня не замечает,
но в туго зашнурованном досье
томится клекот беспощадных чаек.

Их несколько - позорнейших faux pas,
плюс некрасивый, сальненький фактоид:
в поселке дачном влажная тропа,
задушенный метис,
несчастный Тобик.

Дешевле тройку в ателье пошить
из добытой по блату джинсовины,
чем вымолвить при всех: ХОЧУ ДУШИТЬ!
ЛЮБЛЮ ДУШИТЬ! - сквозь хлопья клейковины.

Об этом знали предки главарей
подпольного союза асфиксантов:
дворянчик, коммунист, полуеврей,
главврач мамаша - дилер депрессантов.

Мешком пустым прихваченная "скво",
одна на всех, как та машинка "Зингер",
Вопили стены: дети не его!
как-будто их возвел Башевиц-Зингер.

Идет балет "Дитя и волшебство".
"Дитю" за шестьдесят - башка не варит,
оно танцует как под веществом
танцует нарколыга на бульваре.

Премьера мюзикла "Позорный юбилей",
произведен обзвон холуйской свиты
навалены салатницы люлей,
отсечены враги и паразиты.

И, оседлав по стулу на дупло,
словно в соборе ебнутые бабы,
в виде причастия глотают как стекло
ошурки заурядного кебаба.



ККК

(no subject)


SEI FORTE, ZIO BERL!
            Мир сошел с ума, и общественное мнение, похоже, формируют "особые дети". В то время как гнусного вида ничтожеств выпускают из зала суда, этому симпатичному, веселому и талантливому человеку дают несуразный срок, как последней протестной сволочи.            




ККК

ДРУГОЙ САНИН


«Здравствуйте, товарищи дикари!»

– Кваны! – радостно воскликнул Аркаша, и лицо его просияло. – Лёша, это кваны, не бойся.

– Какие кваны? – протирая глаза, ошеломлённо пробормотал Лешка. – Где мы?

Аркаша выскочил на окаймлённую кустарником площадку, и его тут же с радостными возгласами окружили полуголые незнакомцы. Вели они себя в высшей степени странно: по очереди падали на колени, целовали Аркашину ногу и ставили её себе на голову. А тот держался просто и величественно, принимая как должное эти не совсем обычные знаки внимания.

– Поздоровайся с ними, Лёша, – возбуждённо предложил Аркаша. – Они ещё совсем первобытные, но очень симпатичные, ты их полюбишь.

У Лешки голова пошла кругом. «Ладно, потом разберёмся», – подумал он и небрежно бросил:

– Приветик!

Молодой кван двухметрового роста, обнажённому торсу которого позавидовал бы любой боксёр-тяжеловес, подошёл к Лешке, дружелюбно осклабился и хлопнул его рукой по плечу.

– Полегче, парень! – приседая, сердито воскликнул Лешка. – Аркашка, не дури мне голову, это киношники или цирк?

Кваны нахмурились и, перестав улыбаться, окружили пришельца. Один из них, седобородый богатырь, неодобрительно посмотрел на Лешку и обратился к Аркаше с вопросом. Аркаша отрицательно замотал головой и ответил несколькими односложными словами. Седобородый почтительно с ним заспорил, указывая на Лешку обожжённой узловатой дубиной.

– Лёша, не обижайся, – сказал Аркаша, – но им показалось, что ты злой и отнёсся ко мне с недостаточным уважением. Поэтому сделай вид, что целуешь мою ногу, а потом…

– Ты что, обалдел? – разозлился Лешка. – Ну тебя к дьяволу вместе с твоими циркачами!

Седобородый угрожающе заворчал и двинулся к Лешке, недвусмысленно размахивая дубиной.

– Но-но, дядя… – отступая, проговорил Лешка.

– Талапа! – закричал Аркаша, и седобородый остановился. – Лёша, это не шутка, целуй мою ногу, я потом все объясню!

Быть может, Лешка так и не решился бы на такой позорный поступок, но двое кванов подхватили его и по знаку седобородого швырнули к Аркашиным ногам. Седобородый снова завертел дубиной и начал издавать гортанные звуки.

– Целуй, – умоляюще попросил Аркаша и грустно добавил: – Все равно теперь об этом никто не узнает…

Покосившись на поднятую дубину, Лешка с отвращением чмокнул ногу товарища и поставил её на голову. Аркаша быстро отдёрнул ногу и облегчённо вздохнул.

– Теперь поздоровайся с ними поласковее, – шепнул он. – Учти, они отлично чувствуют интонацию.

Потрясённый Лешка встал и всмотрелся в окружающих его людей.

Могучие, покрытые боевыми шрамами тела, заросшие буйной щетиной, незнакомые с бритвой лица, обрывки звериных шкур, опоясавшие бедра, мозоли на голых ступнях – нет, таких людей он ещё никогда не видел. Нужно отбросить нелепую в таких обстоятельствах амбицию и проявить мудрость.

И Лешка хриплым от пережитого волнения голосом произнёс:

– Здравствуйте, товарищи дикари!

– А теперь улыбнись, – тихо подсказал Аркаша. – Они очень любят, когда улыбаются.

Не находя ничего весёлого в данной ситуации, Лешка заставил себя возможно непринуждённее улыбнуться и процедил сквозь зубы:

– А теперь всё-таки популярно объясни, что за чертовщина здесь происходит?



«Жил-был таур трусливый»

Увлечение музыкой охватило племя с такой силой, что Аркаша и Лешка только диву давались. Выучив с полдюжины песен, кваны беспрестанно их распевали, нещадно коверкая слова и нимало этим не смущаясь: всё равно о смысле текста они не имели ни малейшего представления. Правда, Нув и Кара, обладавшие тонким слухом и превосходной памятью (так, Нув с одного раза запомнил наизусть клич Лана, потрясший кванов во время его поединка с Поком), делали все меньше ошибок и пели на русском языке вполне сносно, хотя и с иностранным акцентом, но рулады одноглазого Вака заставляли Аркашу и Лешку содрогаться в конвульсиях. Музыке старый кван отдавался почти столь же фанатично, как игре в домино, однако с меньшим успехом. Вак полагал, что главная задача певца – орать как можно громче, обращая внимание не столько на мелодию, сколько на раскатистое произношение буквы «р». От слов, не содержащих этой буквы, Вак отделывался скороговоркой, а потом уж расходился вовсю:

Бур-р-р-ря мгланеба кр-р-рой!
Вихр-р-р-ри снежна кр-р-руть!
Тока звер-р-р назавои!
Тозаплаткадядя!

Других песен он ещё не выучил, но свой любимый куплет ревел по десять раз в день, вызывая насмешки слушателей, интуитивно чувствовавших, что Вак – это явно не Шаляпин. Особенно престарелого меломана преследовал Коук, который ходил по становищу и смаковал придуманную на досуге шутку:

– Одноглазому Ваку мамонт на ухо наступил!

Седобородый Тан, чутко улавливавший настроение своих подданных, предложил колдунам создать песни на кванском языке. Ребята, конечно, согласились, и заказы посыпались со всех сторон. По праву дружбы первой была удовлетворена заявка Нува, попросившего сочинить песню о Лаве, потом Вак получил текст с множеством «р» о своём прародителе Буйволе, футболисты – куплеты о футбольном мяче и так далее. Колдуны сознавали, что музыка – важная часть общечеловеческой культуры, и отнеслись к заказам со всей серьёзностью. Для облегчения работы было решено, не мудрствуя лукаво, подгонять кванские слова под известные мелодии. Так, Нув, например, при появлении любимой запевал своим звучным баритоном:

По становищу красавица идёт!
Нув про Лаву эту песенку поёт!
Пусть дочь Вака слушает, Нув ей будет петь!
Очень Нув желает на неё смотреть!

Лава, первая на свете красавица, в честь которой исполнялась серенада, останавливалась и в качестве гонорара исполнителю позволяла досыта собою любоваться. Все девушки отчаянно ей завидовали и требовали от своих поклонников таких же знаков внимания. Поэтому Лану и Поуну, в приёмной которых вечно толпились просители, пришлось работать в две смены, пока все влюблённые не обзавелись собственными серенадами.

Наконец-то появился и первый поэт среди кванов: им оказался Коук. Лично, своими силами, без всякой посторонней помощи он создал на мотив «Блохи» замечательные куплеты о хвастуне-тауре. В исполнении автора куплеты пользовались грандиозным успехом. Живо жестикулируя и корча самые забавные рожи, Коук пел своим дребезжащим тенором:

Жил-был таур трусливый!
Большой хвастун он был!
Своим языком длинным
Он мамонта убил!
Ха-ха! Глупый таур!
Ха-ха! Большой хвастун!
Но вот таур однажды
Зайца повстречал!
И так перепугался,
Что сразу убежал!
Ха-ха! Трусливый таур!
Ха-ха! Зайца испугался!

Коука заставляли петь на «бис» до тех пор, пока он совершенно не охрип – настолько кванам понравились куплеты про трусливого таура. Даже седобородый Тан не устоял против искушения и голосом, лишённым всякой музыкальности, частенько мурлыкал:

Ха-ха! Трусливый таур!
Ха-ха! Зайца испугался!

Теперь с утра до вечера над становищем звучали песни. Пожилые пели про таура и «Ревела буря, дождь шумел», молодёжь – серенады и «Катюшу», а дети – про серенького козлика, от которого остались рожки да ножки.

С лёгкой руки шутника Коука и другие доморощенные поэты начали изготавливать песенную продукцию собственного производства. Не все из этих песен вошли в золотой фонд кванской музыкальной культуры, но главное было сделано: песня завоевала прочные позиции в жизни племени.

ВЛАДИМИР САНИН. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЛАНА И ПОУНА.



Robey

ФРЕДДИ. ВАША ЯВКА У ЛЕСНИКА РЕПСА!


РЕПС БЕЗУСЛОВНО НАШ ЧЕЛОВЕК. В СОРОК ЧЕТВЕРТОМ ОН ПОЛУЧИЛ ОТ НАС БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ. С ТЕХ ПОР МЫ ЕГО НЕ БЭСПОКОИМ...

Игорь Ельцов... "например бывший режиссер Игорь Ельцов - ярый антисемит", речь в статье шла о соотношении сил на радио "Свобода".
Разумеется. я понятия не имел, что фильм снимал именно этот человек.

"Незваных гостей" показывали во дворе на агитплощадке, и я долгие годы был убежден, что это документальная картина по типу "Склероза совести" - такой зловеще достовернойпоказался  мне она в семь лет на матерчатом полотне трансформаторной будки под снующими по небу летучими мышами. 
Вымерли все - и актеры и мыши, и скиффл-группа, поющая Maggie May в западном кабаке, где молодой, похожий на Альберта из "Дела пестрых", Антс Эскола вербует будущего Сарториуса и Короля Лира... Игорь Ельцов, Рюрик Донцов - какая разница.
Не обнаружив ни леса,ни лесника Репса, я паправляюсь в сторону садов Прозерпины, где, скорей всего, тоже нету нихуя...