November 27th, 2012

ККК

82!


ВЕЛИКИЙ МАСТЕР МИЗАНТРОПИИ И ПЕССИМИЗМА



Он снова опускает веки, а я вдруг улавливаю наплывающий издалека гулкий топот множества копыт. Топот растет, разрастается, набирая и набирая силу, пока, наконец, не заполняет меня целиком. С бешеным сопением и хрипом, источая вокруг терпкий запах азартного пота и разбрызгивая впереди себя клочья слюны и пены, сквозь мою немощную душу течет, валит, ломится хищное, жестокое, воинственное стадо с глазами, подернутыми кровавым туманом, и заскорузлым рогом наизготовку. Поначалу в этом сплошном хрипе и топоте не улавливается ничего членораздельного, но постепенно из мешанины хаотических звуков начинает складываться некая, смутно похожая на человеческую, речь...

Этот в другом роде. Рубаха-парень. Свой в доску. Последнее отдаст, благо отдавать нечего, все вложено в ценные бумаги, переписанные для пущей надежности на жену. Весь в аккуратно обтрепанных джинсах, хотя по возрасту и брюшку ему бы впору носить теплый халат и шлепанцы. Продуманно патлат и нечесан, в постоянной степени небритости, будто борода временно остановилась в росте: флер возвышенности души, наводимый по утрам у искусного парикмахера. Работает в сверхпередовом, супермодном журнале с разрушительными идеями и уклоном в гомосексуализм. Стремительно носится по Парижу, зорко не замечая никого и ничего вокруг.

Двое в почти семейной компании. Попали случайно, друг пригласил. Оба востренькие, хваткие. Поначалу приглядываются, прислушиваются. Постепенно начинают вставлять одно-другое словцо — так сказать, вживаются в среду. Он — врач накануне пенсии, она — просто жена, но явно с запросами, из эмансипированных. Компания, в основном, русская, и, естественно, разговор кружится вокруг „проклятых" вопросов.

Окончательно освоившись и выслушав множество отечественных историй, одна другой безысходнее, он выдвигается остреньким личиком к середине стола:

— Ничего подобного! Вы необъективны, как всякие эмигранты. Мой брат постоянно бывает в Москве по делам службы и ничего похожего там не встречал. Вы недавно на Западе и еще видите все в розовом свете, а между тем здесь происходят вещи, куда более отвратительные, чем этот ваш пресловутый ГУЛаг.

— К примеру?

— К примеру, бесчеловечные преследования гомосексуалистов! — запальчиво прорывается тот упрямым носом к собеседнику под одобрительные кивочки своей эмансипированной половины. — Преступное ограничение свободы душевнобольных происходит у всех на глазах, и общество молчит. Это чего-нибудь да стоит?

Конечно, стоит? Стоило бы также запереть тебя, взбесившийся от переизбытка обильной жратвы господин четырехногий, в лагерь усиленного режима, где абсолютно свободные от всякого ухода умалишенные сделали бы тебя пассивным гомосексуалистом, с тем, чтобы ты отстаивал дорогие тебе идеалы половой свободы с помощью собственного зада. Но пока — скачи себе дальше, господин носорог от медицины!

Киноартист. Режиссер. Лауреат. Деятель. Наследник Станиславского. Перманентно перед или после запоя. Увешан всеми побрякушками государства, но жаждет большего, а посему подвизается в отечественном сыске на ролях „потрясателя основ": работа во всех отношениях хлебная, хотя и требующая известной изворотливости.

Вещает в Нью-Йорке:

— Мы энтих картеров, которые принимают в своих белых домах каких-то там диссидентов, интеллигентов, знать не знаем и знать не хочем. — Коронный киножест: ладонь ребром вперед, локоть плавно в сторону. — Мы артисты и душа наша за мир и дружбу, взаимовыгодную торговлю и соглашение СОЛТ-два. — В общем: хинди — руси, бхай-бхай!

Разумеется, никаких, как он выражается, картеров этот гусь знать не знает, но газету „Правда" цитирует добросовестно, слово в слово. Школа сказывается: работает по системе Станиславского, в соответствии со сверхзадачей.

Трибун. Горлан. Главарь. Что хотите. Стихами буквально испражняется. Кипит благородным возмущением. Разоблачает. Клеймит. Кого? Кого угодно, кроме собственных носорогов в штатском. Что? Что угодно, кроме людоедства в собственной стране. Но в то же время намекает. Дает понять. Проводит аллюзии. На этом стихотворном мародерстве сделал себе состояние и полускандальную известность. Но жанр одряхлел, золотое время дармовых кормов кончается.

— Проходит моя слава, как вода сквозь пальцы,— жалуется, болезный, приятелю, пропивая в лондонском кабаке гонорар за недавнее изобличение язв капитализма, и белые глаза его при этом истекают мутной слезой. — Люди неблагодарны.

ВЛАДИМИР МАКСИМОВ. САГА О НОСОРОГАХ. 1981.


ККК

РАЗНОПЛАНОВЫЙ ГИГАНТ

Звонит коллега: Георгий Саладинович, вам не надо...?
- Спасибо, нет. А вам-то оно зачем понадобилось?
- Так я и думал, иначе и быть не могло. Может кому в подарок?
- Неудобно. Что там слушать - жалкую пьесу Telstar и прочих костров-гитаркиных на одно лицо?
- Вот и я понял, что слушать это мне ни к чему.
- А кто посоветовал-то?
- Сами знаете кто...
- Откуда мне знать? Но явно кто-нибудь из наших.
- Наш, наш, местный эрудит. Значит не нужен? Даром отдаю.
- Нет. Не нужен. Джо Мик нам нахуй не нужен.

Поразительно - в Англии 60-х успешно работала дюжина нормальных продюсеров, но гением считается тугоухий полуидиот-экспериментатор, творивший чудеса с помощью туалетного бачка,
заставляя англичанок звучать по-агузаровски.
Тони Хэтч обходился без сантехники, зато подарил нам Searchers и Петулку, но кого ими удивишь? То ли дело демонический хохот бездарного клоуна-неудачника, который вздернул себя, осиротев в шестьдесят с лишним лет!
Пожертвуйте вашего Джо Мика дому творчества душевнобольных детей. Только вряд ли он им пригодится.
Там все такие.


GOTTA GET AWAY

ANOTHER DAY, ANOTHER MAN


BEAUTIFUL IN THE RAIN






WHERE ARE YOU NOW

GHOST SQUAD

LATIN SATIN