March 21st, 2014

D

R.I.P.



Фелпса иногда называли самым ненавистным человеком в Америке, и ему нравилась такая характеристика. «Если бы я никого не бесил, какое право я имел бы утверждать, что проповедую Евангелие?» — говорил пастор. В 2013 году петицию с требованием признать его церковь группой, разжигающей ненависть, подписали более 367 тысяч человек.

У пастора осталось 13 детей, 11 из которых стали адвокатами. Один из его сыновей оказался атеистом и разорвал отношения с отцом. Многие годы Фелпс шутил, что его собственные похороны также привлекут протестующих, и он бы это только приветствовал. Однако одна из дочерей пастора заявила, что похорон не будет, так как семья «не поклоняется мертвым».

D

ИЗ ЦЫКЛА "В ГОСТЯХ У ТОНИНЫ ГУЕРРЫ"

СОБАЧЬЕ ДОЛГОЛЕТИЕ

В дни московских кинофестивалей среди толпы, в которой белому человеку делать было, разумеется, нечего, всегда мелькала залетная гнида, припиздившая туда по сомнительному "блату" с выкупившим плацкарт отрядом мешочников по комсомольской линии (в их числе обязательно были тупой еврей, стукач и пидор), чтобы подсмотрев зарубежного говнеца, было чем выебнуться по принципу "где родился, там и пригодился".

Подолгу в столице таким ловить было нехуя, и, провоняв недельными носками ночлежку, они отваливали обратно с плоскими "шутками" про чучхе, смотреть в одно рыло гнусавые переводы гриневея, живя по принципу "ко мне нельзя - у меня жена больная".

Гнида ждала. когда для нее, опустившись до ее уровня, созреют республиканские центры, чтобы съебнуть туда от постылой "больной жены", от многочисленных, но мелких долгов, за которые, как правило, презирают, но не пиздят.

Гнида жопой чувствовала, что и провинциальна я "элита" будет относиться к ней так же, как относились к ней в юности приблатненные покровители на районе, которым гнида тискала романы в обмен на защиту от менее начитанного хулиганья. Конечно, и там ей могли нахамить, могли унизить на пляже, жестоко разыграть, напоив до беспамятства в гараже... но могли и поощрить фирменным пластом, конфискованным у такой же овечки, иногда по наводке самой гниды.

В стае нахальных, уже теряющих нюх джинсовых кобелей, гнида смотрелась непрезентабельно, зато ее никто не кусал, потому что она хорошо знала свое место - где родился, там и т.д.

Кобели борзели, теряя нюх, дохли под колесами, доходили в спецприемниках, истекали кровью от клыков новых, молодых и глупых соперников, и только гнида, не повышая голоса и сохраняя свой полудетский размер, седьмой десяток топчется на задворках собачьей свадьбы, предлагая ввести военное положение, дабы оградить вожделенную суку - Жену Больную от бесчестья и поругания...

*


D

.

На другой день в кладовой появился новый арестант, известный всему городу парикмахер Шлема Зельцер, с огромными ушами, тонкой шеей. Он рассказывал Долиннику, горячась и жестикулируя:
    - Ну, так вот, Фукс, Блувштейн, Трахтенберг хлеб-соль будут ему носить. Я говорю: хотите нести - несите, но кто им подпишет от всего еврейского населения? Извиняюсь, никто. Им есть расчет. У Фукса - магазин, у Трахтенберга - мельница, а у меня что? А у остальной голоты? У этих нищих - нечего. Ну, у меня, длинный язык. Сегодня я брею одного старшину, из новых, что прислали недавно. "Скажите, - говорю, - атаман Петлюра знает про погромы или нет? Примет он эту делегацию?" Эх, сколько раз я неприятности имел за свой язык! Что, вы думаете, этот старшина сделал, когда я его побрил, попудрил, сделал все на первый сорт? Он себе встает, вместо того чтобы деньги мне заплатить, арестовывает меня за агитацию против власти. - Зельцер ударил себя по груди кулаком. - Какая агитация? Что я такое сказал? Я только спросил у человека... И за это меня сажать...
    Зельцер, горячась, крутил Долиннику пуговицу на рубашке, дергал его то за одну, то за другую руку.
    Долинник невольно улыбнулся, слушая возмущенного Шлему. Когда парикмахер замолчал, Долинник сказал серьезно:
    - Эх, Шлема, ты вот умный парень, а дурака свалял. Нашел время, когда языком молоть. Я б тебе не советовал попадаться сюда.
    Зельцер понимающе посмотрел на него и в отчаянии махнул рукой. Дверь открылась, и в, кладовую втолкнули знакомую Павлу самогонщицу.