August 17th, 2016

D

ОТВЕТЫ КОНСПИРОЛОГА 17. VIII. '15




Кто мешает людям жить

муссолини

поспешая брюки шить

пазолини

кто залупой тормозит

макнамара

и войною нам грозит

тот бульсара

кто душил колхозных кур

магомаев

кто воткнул бикфордов шнур

эсамбаев

чья команда не кукуй

джакометти

кто показывает хуй

жан поль гетти

кто и баба и мужик

далида

получается ты сволочь тогда

кто россию обосрал

куросава

кто расшатывал урал

тот и нравы

чем похмелие унять

двумястами

член помять и поменять

их местами

словно палтус залежалую

вечность

и табличку на двери

бесконечность.


*

D

СУМАСШЕДШИЙ 17. VIII. '14

Появление чисел под вопросом
доказательств вроде дохера
что на циферблате будет восемь
если вы проснулись в семь утра


человек спросонья безоружен
над что-то выпить что-то съесть
но поверить если не контужен
в том что до семи стояло шесть


не дает рассветная прохлада
алкоголь предутренней росы
механизм кухонного ада
путает минуты и часы


в радиоле дремлет джой дивижен
неподвижны ящики с вином
словно дирижабли над парижем
замерли машины под окном.


у кошмаров блядская натура
в голове тревожный абырвалг
за ночь продовольственная фура
превратилась в черный катафалк


а теперь представим на минутку
прежде чем податься в магазин
как в обыкновенную маршрутку
превратился белый лимузин


и взамен гримасничавших глупо
на ходу подвыпивших девиц
пассажиры стыд покорных трупов
прячут за фасадом мертвых лиц


закусив мороженой черешней
выяснив как ходят поезда
едут от платформы Безутешной
до конечной и опять туда


словно остов после наводнения
из калифорнийского песка...
из салона вынуты сиденья
под капотом не найти движка


мертвецов посмертное растление
для скорбящих делает милей
при хруще невинное растение
стало вдруг царицею полей


щупальцы хозяйственных перчаток
фамильярно тронув желтый лоб
близ метро прихваченный початок
незаметно подложили в гроб


умер знаменитый публикатор
радикальной прозы "Я ебу"
превратит в пупыристый вибратор
кукурузу магия в гробу


перед ним скончался исполнитель
пошловатый клубный менестрель
в гроб положен сломанный смеситель
слабоумной дочкой не свирель


в опустевшей кадке на балконе
с темнотой колдует пустота
так в одном гробу в одном флаконе
смешаны дендизм и нищета


наслаждаясь утренней прохладой
ты ни с кем чекушку не деля
чуешь, как отдельною палатой
для тебя становится земля


перенаселенная донельзя
койки в коридорах вой больных
тюбетейки, котелки и пейсы
все пиздят на языках родных...


истекает час но дивно молвить
если только книжица не врет
в то что как всегда наступит полдень
в то что стрелка сдвинется вперед.



*

D

СЛОВА НА САЛФЕТКЕ

Булочная “Борхес” - фермерское молоко свежей получки, дождливое утро, кончился дождь, и взмокший зонтик между ног кажется железною палкой вдвое тяжелей того, с которым выходил из подъезда десять минут назад. Или не десять?
Если человек желает узнать сколько времени, он ищет глазами часы.
Sedutto in quel cafe...
И не находит.
Пьет кофе, прикинув самостоятельно, что должно быть четверть одиннадцатого - впереди сорок пять минут урока трезвости.
Утра, - уточняет он, спохватившись, потому что погода за стеклом от пола до потолка не похожа на ту, что бывает в начале дня в чужом городе.
Определив время, он тут же замечает у себя над головой прямо напротив своего столика циферблат со стрелками.
Который он сперва не заметил, потому что его не устраивало число, которое указывали стрелки.
Для точности - десять ноль девять.
Впрочем зачем “указывали”, если воз и ныне там, вот оно - то же самое, возможно со вчерашнего дня, когда его в этом месте еще и не было.
Электронная, отнюдь не фермерская “музыка” зависает на бессмысленной, как ему сперва кажется, фразе, однако, уже через полминуты он понимает, что и это неспроста - зрение его обостряется, сохраняя синхронный синтезатору темп, взгляд делается цепким, словно у гангстера, ожидающего подельников во французском фильме, которые должны, нет попросту обязаны появиться с разных концов улицы, будто бы не знакомые друг другу, но знакомые зрителю по фамилиям актеров.
Прямо перед входом в пирожковую стоит машина - за рулем никого, а на панели, где обычно - в этом он не уверен, на присоске крепится навигатор, он не уверен, что на присоске, но пусть будет, к нему спиною стоит полупрозрачная кукла-кошечка, которая качает головой и балует лапками в точности в такт и в унисон этой бессмысленной электронной фразе, похожей на кусок допотопного диско-шлягера на русском языке.
“Котенок-гимнаст” - заряжается от солнца. Которого, кстати, пока нет. Чего ж ты тогда, Котя - серенький хвосток, дергаешься?
Он где-то видел такой-же сувенир, только тот тогда не шевелился. Скорей всего на витрине.
По циферблату бесшумно пролегает трещина от одиннадцати к пяти вечера.
В подземном переходе в центре большого города раздается самый настоящий взрыв.
Чьи-то глаза смотрят на чьи-то раздавленные часы из киоска, где, за неделю до взрыва, пока он любовался кошечкой, рядом с ним какой-то молодящийся абсолютно лысый субъект в бордовом пиджаке и зеленых брюках мучительно долго выбирал себе поддельные недорогие часы, чью марку он, бормоча, называл “Константин Вершюрэн”.
*


D

КУНА (ПРОДОЛЖЕНИЕ)





“Нота” продолжала работать, только в самом положении её корпуса появилось нечто кособокое, словно ее после того падения перекосило и физически и морально, заронив склонность к самоубийству.
Это был уже не самый дешевый маг для самых маленьких, по типу фотоаппарата “Смена”, а какой-то посылочный ящик, приспособленный старухою для посторонних нужд - полуживое напоминание о том, как я беден и отстал.
Особенно старообразно играли в нем записи Криденс и Дорс, напоминая о бессмыслице переживания и анализа увлечений старшего и чуждого тебе поколения.
Анализы вообще были пошлым понятием, связанным с выделениями низшего сорта.
Когда не на что глазеть и нечем любоваться, начинаешь обращать внимание на предметы, лишенные символического смысла.
На отверстия без болтов, в которые, сколько ни заглядывай, а мир не покажется иным, и ничего сверхъестественного или скабрезного ты сквозь них не увидишь, а заглянуть всё равно хочется. На гениталии отливающих за гаражами алкоголиков и в пустые скворешни.
Впрочем, этим грешили другие, а моим фетишем того лета стали розетки, расположенные вне помещений, на столбах, подчас на стенах домов, иногда подозрительно низко, а иногда - слишком высоко.
Я отгадывал на глаз, есть ли в них электричество, как номера некупленного билета спортлото, прикидывая, какую диверсию можно совершить, если оно там есть, и зачтется ли мне этот поступок, когда я, сбежав на Запад, буду писать свою биографию людям из ФБР.
За такими размышлениями меня застал утренний звонок Глафиры, точнее он их прервал.
Содержание нашей беседы выглядело еще безумней для тех, кто мог прослушивать телефон потенциального отъезженца, каковым еврей Глафира был почти на сто процентов.
- Чувак, я не записал тебе то, что ты хотел, но то, что я тебе записал, тебе тоже понравится.
Это была классическая формула наебаловки без унижения, когда, скорее, не клиент, а наебщик демонстрирует смирение.
- Кого на этот раз, Вова? - спросил я, повзрослев на пятнадцать лет. Мне даже померещилось, что в ванной под душем плещется одна взрослая чувиха из музбакланства, но я резко отогнал эту пикантную мысль, прекрасно понимая, что её там нет.
- Ливин Кикс и Могильные Камни!
А по-английски? - с вызовом потребовал я. Ливин Кикс мне были нужны как воздух, но никаких могильных камней не существовало в природе, по крайней мере до тех пор, пока Глафира не докажет обратное.
- Хэд Стоунз! Сам не знаю, кто такие, впервые услышал и понял, что это твои дела...
- Типа чего - Эмерсон, Джетро Талл?
- Типа всего, чувак, только старомодней и проще. То, что ты всегда просишь, я же успел изучить. Заходи, послушай, и ты скажешь, что я был прав.
Я, конечно, зашел и забрал, на обратном пути читая названия песен, как читают жесты глухонемых пассажиры общественного транспорта.
Всегда интересно узнавать что-нибудь неожиданное от тех, кому известно то же самое, что и тебе.
Могильные Камни, которых Глафира выдумал за ночь со словарем, оказались тем, что надо.
Это был региональный американский прогрессив, запоздалый, как проза, переведенная при жизни, но напечатанная после смерти, то есть, когда твоя жизнь только начинается, и тебе кажется, что это весьма кстати, а на самом деле всё это очень грустно.
В композициях Могильных Камней было нечто от Traffic с Эдгаром По, какая-то смесь несбывшихся надежд с очень точным их воплощением и пониманием.
Заработать четыре рубля на такой музыке можно было только перебросив её кому-нибудь без спроса, получив деньги вперед. И снова мне показалось, что Глафира сделал это не ради наживы, а для просвещения, по чьей-то благородной воле.
Постепенно в голове моей начал созревать план. С некоторых пор мне не давала покоя розетка на столбе посреди двора, та, что питала энергией кинопроектор во время сеансов на агитплощадке.
Дело в том, что я был уверен, что в конце концов всех обитателей моего двора в нем же и хоронят, после формальной поездки на кладбище, и меня, если не сбегу на Запад, ожидает та же участь, что, в общем-то, не так уж и страшно, а вернее все равно.
Могильные Камни стали казаться мне идеальной фонограммой для вечернего бала мертвецов, о котором я мечтал с прошлого лета, только тогда мне импонировал альбом Black Widow, совсем убитый и задроченный до седины непонятно кем и зачем.


*
(продолжение следует)
D

ПИСКУНЫ И КОЗЛЕТОНЫ



Странное оживление время от времени овладевает одной деревянной башкой, порождая цепную реакцию, которая, увы, не тянет на одноименный фильм.
Обычно это как-то связано с воскрешением заведомой (по здешним меркам) реликтовой мертвечины под видом чего-то родимого.
То метнутся поздравлять старую "харизматичную" сволочь фиделя, похожего на бабусю юнну, делающую стойку на руках, которого презирали все, кроме коминтерновских вонючек, не насосавших на должность в капстране, которых еще больше презирали собственные коллеги, насосавшие на такую командировку.
Теперь вот извлекли ансамбль Би Джиз - одну из наиболее одиозных позиций на черном рынке пластмассы в совдепе.
Пискунов-фальцетников поющих не по-русски у нас никогда не любили (своих наоборот уважали), да и козлетонов тоже - это факт неопровержимый.
Поэтому ниже фильмовика Saturday Night Fever был только фильмовик Grease, а фильмовик с перепевами Битлз, где девяностолетний цветущий комик Джорджи Бернс соседствует с заживо гниющим от наркоты, искрометным Эйроусмифом, вообще стеснялись вынимать и показывать самые развращенные спекулянты.
Так обстояло дело с би джизом фальцетным, но ведь были и козлетоны.
О них напомнила гибкая пластиночка, идеально подходящая для ритуальных услуг, но никак не в качестве аргумента, будто музыка шестидесятых была бодрей или веселей.
Так, какой-то довесок к затухающей битломании того периода.
Максимум сенсации, какою мог сразить молодежь семидесятых стареющий шестидиот, был рассказ про замшевый двойник с идиотским названием "Одесса", на которое молодежь не знала, как ей реагировать.
Ни одного поклонника, жаждущего найти, собрать и слушать это трио обоих периодов лично я не повстречал ни разу, до тех, разумеется, пор, когда вшивые балкантоны и мелодии не стали в больном воображении превращаться в отцовские фонотеки, где всё было.
Было желание избавиться и дерганая пластика однополярных магнитных лбов, за которыми рождалась одна из множества сказок, рассказанных идиотами о недавнем советском прошлом.