August 23rd, 2016

D

ЕЩЕ РАЗ ПРО НАНАМИКА

Однажды покойный Саня Навоз позвонил и рассказал мне такую историю.


К нему в подвал, где он сколачивал колонки, повадился ходить некто "Нанамик" - местный дурачок с дефектом речи.
Нанамиком дурачок называл динамик.



Навоз работал в подвале один, когда в пляшущей на солнце пыли появился Нанамик, которого он в общем-то не ждал:



Прикинь, пиздует прямо на меня, повторяя, как больной: "я хочу женщиной стать... я хочу женщиной стать..." Я пересрал.


А на самом деле, как оказалось, смысл слов Нанамика был таков: я хочу джинсы достать!

Ну мы ему и сосватали какую-то рвань.

D

К юбилею Ефима Гальперина....


 начинаем ретроспективу гениального днепропетровца

всё как сейчас, и образ ёбнутой патриотки-державницы покойница воспроизводит блистательно, как будто в будущее

заглянула, правда, какое "будущее" у этой клоаки.. в общем - царьсмрад тв можно не смотреть, а это надо.





D

КУНА (ПОЛНЫЙ ВАРИАНТ)

“Нотка” моя загибалась. Приставка и есть приставка. Голова по центру накренилась, будто подрезанная лазерным лучом.
Но, вместо нового магнитофона, я, теперь уже за свой кровный полтос, это в тринадцать лет-то, купил зачем-то в “Украине” ничтожный электрофон “Аккорд” с Тухмановым и “Песнярами” в придачу, чтобы гонять на нем - в одиночку, без чувихи, которую можно позажимать, пока играет музыка, свои ничтожные “пласты”: Archies, Cry of Love без обложки...
И сборник левых битовых групп на этикетке “Европа”, где один чувак пел прохладным, хрипловатым голосом, когда заметно, что поет белый, но в стиле соул, не пытаясь переплюнуть, что в принципе не-ре-аль-но.
Манеру эту я безуспешно пытался освоить.
Джонни Кидд, Билл Хейли, которым я буквально бредил и мечтал достать. Однажды, засыпая, услышал под окном кусок Rock Around, вскочил, прилип к окну с трещиной на стекле, в которой сам виноват...
Но подбуханный плебей-вандал на улице безжалостно повернул ручку настройки, свинтив то, что было мне так надо.
Хейли, Глиттер и кто-то еще, нравились мне страшенно, своим минимализмом и четкостью.
Русский текст “Рока по часовой стрелке” мне напевала маман, но я ей не доверял, стараясь вести себя прилично, пока она ведет себя прилично.
Во время одной из неизбежных ссор, кто-то из нас потянул за провод, и “Нота”, сползая, как в фирменном кино, ёбнулась левым углом, где регулятор громкости, об пол.
Тут же поднялась закономерная вонь, даже дедулинька-ветеран, что-то картаво проорал из гостиной, что-то типа “да стукни ты его хоть раз хорошенько, Люся!”
Но на другой день Семен Рувимович, его партнер по ловле карасей в блатных ставках, заменил одну из четырех ламп, которая разбилась от удара об пол, и ушел по своим делам в еврейский шанхайчик через дорогу.
В общем маг практически пахал. Но его решили показать и дяде Саше, который ебошил в “пентагоне”, и слыл электронщиком от б-га.
Дядя Саша был синяк, забияка и бабник, муж мамашиной подруги.
Он был похож одновременно на диссидента Черновола, Крошку Даффи и Макашова.
Умел нарываться на базары, и я хорошо помню его окровавленную белую сорочку в запорожской ночи, ослабленную черную “селедку” на ней, запрокинутую голову и носовой платок...
В дальнейшем он сопьется, поедет на теме казачества, и его найдут мертвым в дрейфующей посреди осеннего Днепра, чудесным образом не пробуханной, моторной лодке.
При всей склочности этого, я подозреваю, все-таки, еврейского сироты, он еще в дошкольном возрасте привил мне интерес к научной фантастике, которой щедро делился и мог годами не требовать назад, как поступают все подлинные мудрецы-одиночки, в надежде, что материал пойдет дальше.
Да и “говорят, Хеммингуэй” я впервые услышал от него, в той самой гостиной, или “столовой”, под желтою люстрой, все три плафона которой, были забиты мошкарой, откуда картавый дедушка орал “да стукни ты ему хоть раз хорошенько!”.


“Нота” продолжала работать, только в самом положении её корпуса появилось нечто кособокое, словно ее после того падения перекосило и физически и морально, заронив склонность к самоубийству.
Это был уже не самый дешевый маг для самых маленьких, по типу фотоаппарата “Смена”, а какой-то посылочный ящик, приспособленный старухою для посторонних нужд - полуживое напоминание о том, как я беден и отстал.
Особенно старообразно играли в нем записи Криденс и Дорс, напоминая о бессмыслице переживания и анализа увлечений старшего и чуждого тебе поколения.
Анализы вообще были пошлым понятием, связанным с выделениями низшего сорта.
Когда не на что глазеть и нечем любоваться, начинаешь обращать внимание на предметы, лишенные символического смысла.
На отверстия без болтов, в которые, сколько ни заглядывай, а мир не покажется иным, и ничего сверхъестественного или скабрезного ты сквозь них не увидишь, а заглянуть всё равно хочется. На гениталии отливающих за гаражами алкоголиков и в пустые скворешни.
Впрочем, этим грешили другие, а моим фетишем того лета стали розетки, расположенные вне помещений, на столбах, подчас на стенах домов, иногда подозрительно низко, а иногда - слишком высоко.
Я отгадывал на глаз, есть ли в них электричество, как номера некупленного билета спортлото, прикидывая, какую диверсию можно совершить, если оно там есть, и зачтется ли мне этот поступок, когда я, сбежав на Запад, буду писать свою биографию людям из ФБР.
За такими размышлениями меня застал утренний звонок Глафиры, точнее он их прервал.
Содержание нашей беседы выглядело еще безумней для тех, кто мог прослушивать телефон потенциального отъезженца, каковым еврей Глафира был почти на сто процентов.
- Чувак, я не записал тебе то, что ты хотел, но то, что я тебе записал, тебе тоже понравится.
Это была классическая формула наебаловки без унижения, когда, скорее, не клиент, а наебщик демонстрирует смирение.
- Кого на этот раз, Вова? - спросил я, повзрослев на пятнадцать лет. Мне даже померещилось, что в ванной под душем плещется одна взрослая чувиха из музбакланства, но я резко отогнал эту пикантную мысль, прекрасно понимая, что её там нет.
- Ливин Кикс и Могильные Камни!
А по-английски? - с вызовом потребовал я. Ливин Кикс мне были нужны как воздух, но никаких могильных камней не существовало в природе, по крайней мере до тех пор, пока Глафира не докажет обратное.
- Хэд Стоунз! Сам не знаю, кто такие, впервые услышал и понял, что это твои дела...
- Типа чего - Эмерсон, Джетро Талл?
- Типа всего, чувак, только старомодней и проще. То, что ты всегда просишь, я же успел изучить. Заходи, послушай, и ты скажешь, что я был прав.
Я, конечно, зашел и забрал, на обратном пути читая названия песен, как читают жесты глухонемых пассажиры общественного транспорта.
Всегда интересно узнавать что-нибудь неожиданное от тех, кому известно то же самое, что и тебе.
Могильные Камни, которых Глафира выдумал за ночь со словарем, оказались тем, что надо.
Это был региональный американский прогрессив, запоздалый, как проза, переведенная при жизни, но напечатанная после смерти, то есть, когда твоя жизнь только начинается, и тебе кажется, что это весьма кстати, а на самом деле всё это очень грустно.
В композициях Могильных Камней было нечто от Traffic с Эдгаром По, какая-то смесь несбывшихся надежд с очень точным их воплощением и пониманием.
Заработать четыре рубля на такой музыке можно было только перебросив её кому-нибудь без спроса, получив деньги вперед. И снова мне показалось, что Глафира сделал это не ради наживы, а для просвещения, по чьей-то благородной воле.
Постепенно в голове моей начал созревать план. С некоторых пор мне не давала покоя розетка на столбе посреди двора, та, что питала энергией кинопроектор во время сеансов на агитплощадке.
Дело в том, что я был уверен, что в конце концов всех обитателей моего двора в нем же и хоронят, после формальной поездки на кладбище, и меня, если не сбегу на Запад, ожидает та же участь, что, в общем-то, не так уж и страшно, а вернее все равно.
Могильные Камни стали казаться мне идеальной фонограммой для вечернего бала мертвецов, о котором я мечтал с прошлого лета, только тогда мне импонировал альбом Black Widow, совсем убитый и задроченный до седины непонятно кем и зачем.

Никто не говорил “уговорить”, все говорили “подговорить”, имея в виду какую-нибудь по-детски примитивную подлость, типа отдать братьев-близнецов Чарных на растерзание волкодавам Эдвабника по прозвищу “Воня” и “Маня”.
Дегенративный Воня, сын коммуниста-начальника, бегал мимо меня за мицняком в майке с логотипом группы Love - лично для меня это был пиздец, потому-что редкую групченку я недолюбливал столь активно, как Love, хотя, по идее, всё в ней должно было мне быть по душе, и время, и стиль, но был в ней какой-то душок, падальный отголосок пожлаковского вытья, что-то такое, неисправимо советское, из того, что и пятью бачками не смоешь.
А тут еще растленный переросток Женя Неровный с идеей назвать наш будущий с Сермягою и Егором ансамбль просто “Любовь”.
Просто, как “Облади-блада” в исполнении АБЦ, которых Кривой-Неровный с азартом, как говорит Сермяга, воспроизводит.
Итак мне предстояло уговорить предков дать мне вынести маг во двор, договориться насчет удлинителя, усилителя и хотя бы одной колонки - акустика, я был уверен, будет как на танцах.
Изначально от этой затеи шибало чем-то стройотрядовским и пионерлагерным, нелепым, из недавнего чужого прошлого, где девочки танцуют с девочками под радиолу с Мануэлем, а мальчики на глазах у прожженных воспитателей присматривают катамита для оргии в полевом ангаре под шорох снующих в потолочной соломе крыс.
Словом, это была типичная для семидесятых блажь, которую прощают, но запоминают и родственники и соседи и сверстники - типичный для моего поколения заёб.
Скажу заранее, ни на какой зажимбол в медленном танце с кем либо из дворовых чувих я не претендовал, я заранее упивался бессмыслицей моего замысла, почти как Нерон или Гитлер, только ничтожней.
Света Кауфманн отнеслась к моей идее спокойно, как её отец-архитектор, благородный австрийский джентльмен-антифашист, вероятно, отнесся к аншлюсу, она считала меня бесхарактерным гением, которого в будущем будут осаждать психопатки.
В общем все было на мази, я заручился поддержкой сионистского лобби. Могильные Камни сделались моей любимой группой, я даже запытал Глафиру, есть ли у них второй альбом, понимая, что его нет.
В брюках и пончо при лунном свете Кауфманн была вылитый Кен Хенсли, кстати.
Но тут, однажды, без каких либо предпосылок, на ровном месте, я не обнаружил, а ощутил, что мои мысли читает, кто бы вы думали - Куна.
Младший из троих братьев от разных отцов, где у каждого была дурацкая кличка, а у Куны даже две. Родные называли его ЧирИка.
Я подозревал, что этот рыжеватый тип балуется телепатией, в конце концов паранормальные способности не зависят от интеллекта.
Мы не общались годами, с тех пор, как дождливым полднем осенних каникул сложили, вышагивая по периметру песочницы, буриме:
елки-доски
хуй плоский!
У клана Куны-Чирики был еще и умственно отсталый кузен Фёдор, с которым у меня, кстати, были прекрасные отношения.
Но Куна выглядел опасно. Его не интересовало ничего из того, что интересовало меня.
Это был враг, опасный тем, что он “дурак и сволочь”, как сказано во французском фильме “Кто есть кто”.
Кстати, инспектор Массар оттуда вылитый Куна, шёб ви знали.


Итак я заручился поддержкой сионистского лобби в пределах двора, потому что аристократичней фроляйн Кауфманн там никого не было, а пролетариату было наплевать, что где играет, потому что он кирял не меньше тех, от чьего имени крыли сионизм на лекциях и партсобраниях.
Шульц занял двойственную позицию, поскольку к тому времени мы заебали друг друга - он пересказом “Женской сексопатолгии”, а я его своей оккультной мизантропией и антисоветчиной, которая и теперь-то не каждому по нутру.
Меня волновали не агенты коминтерна, одним из которых был благороднейший отец носатой Светланы, кстати, меня волновал рабочий класс, потому что рабочие, как это ни странно, были наиболее развращенною частью нашего двора.
Кроме них я опасался визитеров со двора через дорогу. Перед моими глазами маячило гниющее изнутри ебало Эдвабника, которому, как состарившемуся клоуну, еще в восьмом классе можно было дать лет сорок, при полнейшем отсутствии вторичных половых признаков. Хотя я сам видел, как он ходит в кино под ручку с какою-то девицей, наверняка готовой наговорить про него непоправимых гадостей.
Потом я видел, дымя с похмелья, как он пиздует в УКГБ, пуляя на окна моего эркера тревожные маяки, когда из них гремели в девять утра старые группы.
Потом я обрадовался, когда его запытали паяльником в каких-то ближневосточных фавелах по типу Павло Кичкаса и хуже. И обматюкал себя, когда выяснил, что это пиздеж, и рябая гнида спокойно пасется в Киеве. Но не сильно, потому что всегда отношусь к новостям о чужих бедах скептически.
Но никто не пришел. Допотопный удлинитель пришелся в пору, колонки МАС-10, пущенной через “Вегу” хватило с лихвой. Вечерняя погода была классической для этого времени года.
Музыку с моих бобин никто не критиковал, понимая, что это мероприятие прилетело из будущего, в котором к людям с отклонениями принято относиться не так категорично, как сейчас-тогда.
Но тогда сейчас Могильные Камни от Глафиры переползали с катушки на катушку, не мешая молодежи трепаться, а мошкам мельтешить у них над головою в свете от лампочки под плафоном на верхушке столба, вкопанного лет семь назад, когда к пятидесятилетию октября, решили устроить посреди круглый год обрыганного и обосцанного двора, что бы вы думали, агитплощадку.
Две не самые красивые, но не по годам развитые девочки танцевали вдвоем медленный танец, я рискнул было им позавидовать, но отогнал дурные мысли.
В двух шагах от них, в дежурном пончо и брюках клеш, импровизировала фроляйн Кауфманн, одновременно похожая и на Мика Бокса и на Кена Хенсли из группы, чье правильное название я услышал из её уст три года назад, и страшно её зауважал после этого.
Я то и дело поднимал голову и смотрел на небо, почему-то чс мыслью не пропустить остановку между гастрономом Набатова и гастрономом “Бухмана”, который сохранил название с НЭПовских времен, и о развращенности тамошних продавщиц, устраивающих оргии с секс-рабами прямо в обеденный перерыв ходили легенды, в которые я старался не вникать, потому что не любил, и до сих пор не люблю быть в курсе дел и вещей, которые мне не по карману или не по зубам, или просто не нужны, хотя я понимаю, что это интересно.
Мотыляя головой туда-суда, я, сознавая, что это почти безумие, мысленно напевал похабную белорусскую частушку, которую слышал от своего военного дедушки:
ой поднялся лазарь
тай под небеса
скинулися пОртки
повисла ковбаса...
На мотив One Way Ticket, естественно.
Кауфманн топталась в одиночестве, как ведьма в Топанга Каньоне - в ней был класс, в ней был стиль, я был уверен, что кто-то, из хорошей, начальственной семьи, от неё без ума, но ей это не надо, ей не это надо, в моем дворе почти всем надо не то, что может им предложить наша советская действительность, даже не то, о чем рассказывают с блядской отпускной интонацией “Голос Америки” и “Коль Йисроэль”.
Луна была на прежнем месте - по центру, как Света-Геката по центру грунтовой танцплощадки. Но свет луны глушила стосвечовая лампа на конце столба, похожего на горизонтальный поплавок в водоеме безумия.
В голове складывался рассказ про то, как человек в одеже смотрителя маяка, человек с фонарем, заглядывает в люк опорожненного трюма. Он делает это по расписанию, никогда не пересекаясь с напарником, и когда он это делает, в глазах его мерцает эротический восторг, а в ушах звучит любимая композиция.
Позднее я понял другое - это был не трюм сухогруза-призрака с Кривой бухты, а картонная коробка, в которой мается домашняя черепаха нашей общей судьбы.
Я забыл уточнить, что магнитофон и “Вега” соседа Когана стояли на взятых спод магазина дощатых ящиках, и всё это нагромождение было ростом со взрослого мужчину, если он без шапки и платформ.
Так вот, помимо лампы, луны, и мерцающих рыжих прядей поверх лилового пончо, я вдруг, с безразличием портового алкаша, обнаружил почти слипшийся с ними силуэт Куны.
Он что-то делал, или собирался что-то делать. До того я его не видел.
Наблюдавшая всю эту сцену, погасив свет, из кухонного окна, моя циничная бабка Антонина Иосифовна, в последствии станет утверждать, что Куна пристраивался к ящикам, чтобы опрокинуть “аппаратуру” на землю.
Но я видел другое - Куна, вылитый Массар, настолько похожий в тот момент на продажного инспектора, что в полумраке на нем белел грязноватой белизною плащ детектива, из которого выглядывает длинное дуло пистолета с глушителем, который не журчит... стоп! - Куна-Массар, в отличии от своего коллеги Рэя, отнюдь не был законченной сволочью.
Из глушителя под нижний ящик текла моча. Из двух вариантов, из двух зол, он выбрал меньшее.
Каждый из нас пишет своё евангелие от Иуды.
Это ревнивец Арбенин у Лермонтова в конце пьесы сходит с ума, а наша жизнь - многосезонный сериал, где безумие переходит из эпизода в эпизод так натурально, что мы перестаем его замечать, просто перестаем обращать внимания на свои и чужие странности, как на опечатки в собственном тексте.



*
D

СЛОВО К НАРОДУ

А вот когда деревянные бошки, не знаю, как в реальной жизни, где все они, вычеркнутые и проклятые, никто и ничто,

а в виртуальной дрочильне, которая тоже, кстати, подарок Дяди Сэма, благодаря которому у них есть унитазы с

двойной крышкой и ламинированные календарики, когда деревянные бошки воняют на Михаила Барышникова, нет,

мы понимаем, что самые тёмные, но ведь и продвинутые, подчас лично знакомые с самим Графом Хортицей, им не

перечат - вот, что охуенно, когда они воняют на великого русского артиста, они серьезно уверены, что висложопое

"слово к народу" в гирляндах бородавок и в карэ вечно немытой волосни, тифлисский выскочка-графоман с

дипломом сраного инженеришки, которым бабы брезговали при свете давать, выглядит солидней, что ли?