September 2nd, 2016

D

НАШИМ БОВАРИХАМ

Сталинские ниловны

ельцынские янговы

что меж ним общего

сходу не сказать

оба типа числятся

типа иностранками

а по виду в общем-то

как в романе мать



задурили голову

суррогаты майковы

юношам из кирова

барышням с орла

щеголяли в байковых

квировы и дайковы

дайковы и квировы

в чем мама родила



приглядеться ежели

басом джонни кешевым

говорить пытается

дама мойдодыр

плоскою дощечкою

под беге овечкою

рядом заливается

тощий богатырь



янгова и ниловна

ниловна и янгова

подвывают истово

теме мертвеца

и никто не вымолвит

голосом Астангова

что-нибудь враждебное

вкусам говнеца.





*

D

Когда-то было так:...

Когда-то было так: тенор - баритон, баллада - свинг. Остальное (оркестр, репертуар и т.д.) на уровне.

Предельно просто, как и должно быть у нормальных людей - качественно и на века. Остальное от лукавого.

Но тут им говорят: есть интересный калека, прикольно смотрится, смешно поет про "новые штанишки", гримасничает - в общем, способный хлопец, стоит послушать и есть на что посмотреть.

Далее - инвалид, уверовав в свои таланты, требует себе психа-импровизатора на трех саксофонах - надо поддержать.

Результат, скажем прямо, на любителя - но тут важно разъяснить, что и делает третий инвалид-культуролог с кучей обаятельных дефектов, которым в пору подражать.


В конце концов уродец объявляет, что больше не намерен валять дурака, и отныне, пристрастившиеся к его кривляньям, фанаты обязаны слушать без шляп основную вещь своего кумира - реквием, посвященный мученичеству и героизму таких как он среди тех, кто ничем не болен, и не беда, что "по музону" реквием дико напоминает все те же "новые штанишки" в замедленном темпе.

На премьеру сползаются носители сопредельных диагнозов, их так много, что представители морального "большинства" здоровых чувствуют себя не в своей тарелке.

Зато новый эталон совершенства ликует, как та "маркиза ангелов", водя глазами по шеренгам подобных ему существ, которым не нужны ни тенор, ни баритон, ни свинг, ни - тем более, баллада в традиционном понимании слова.


А когда-то были.



*









D

в помощь художественной самодеятельности








Встречаются два главреда, у каждого в руке велосипедный насос, на одном, который уже похудел, майка Suicide, на

другом, том, что мечтает похудеть, майка с Орсоном Уэльсом в роли Отелло.

Здравствуй, Бим!

Здравствуй, Бом! Знаешь, что самое интересное?

Что, Бим?

Что твоя супруга здорова, а ты нет, а у меня наоборот - больная, а сам я огурчик! Споем?

Споем!

оба подносят к роту насосы, как будто это микрофоны, и поют, уступая друг другу переднее место:


"Я любил свою жену!

А я - свою.

Ты убил свою жену!

А ты - свою.

Я лечу свои кишки.

А я свои!

Я пишу свою стихи!

А я - свои."



*

D

МАУГЛИ

Прикинь, тётя нашего с тобою поколения, наших с тобою лет, не знает ни Лед Зеппелин, ни, тем более, что-либо еще.
- Не может быть!
- Может. Вернее, сейчас, конечно, знает, но ничего не знала, когда мы это знали. Сейчас, конечно, у неё полочка, и там всё это есть, но это сейчас, а тогда...
- Обожди! она деревенская?
- Наша городская, в городе родилась и всю жизнь прожила в центре.
- И чем ты это объяснишь?
- Тем, что юные годы она провела под гипнозом интеллектуалов-шестидесятников, которым мода нового поколения внушала страх мгновенной и преждевременной старости, знаешь, как в том кино, что я тебе давал смотреть, цветущая княжна превращается в страшную мумию...
- А мы его так и не досмотрели. Жена испугалась и не стала дальше...
- Понятно. Тогда понятно. То есть её подсадили на Баха, Булата и Камбурову, внушив, что это намного солидней и долговечней, а чему, с другой стороны, могут научить незрелые сверстники, кроме гадостей и глупостей, которых самой потом будет стыдно перед культурными людьми?
- Точно. Для людишек первых послевоенных лет рождения даже битлзы, которых они называли то так, то этак, были чем-то вроде компромисса, хвалили сквозь зубы, чтобы сталинистами не прослыть. Верхом разнузданности в этой среде считался танец американского агрессора под допотопный твист с кучею склеек. Братец у меня из таких.
- Геолог, что ли?
- Нет. Хирург-полярник.
- Кажется я его знаю, если его фамилия тоже Зайцев?
- Была. Сейчас не знаю. Так чем ты это объясняешь, светлая наша голова?
- А тем, что ты, голова садовая, прослушал то, что я разъяснил пять минут назад! Чувиха семидесятых годов, городская, импозантная, начитанная, провела молодость фактически в джунглях, перешагнув из детского мира прямо в задроченный затерянный мир местечковых бородатых профессоров челенджеров и таких же бородатых салонных львиц с обшмаленными болгарским тютюном зубьями,которые кое-как обновились, тока когда уже пошел Гребенщиков, знакомые интонации и всё такое.
Но суть не в этом! Суть в том, что невежество девушки, за которую я тебе говорю, не есть неведением новейшего поколения насчет “старой” с ихней точки зрения музыки, которое в принципе легко исправить.
Её невежество есть страх позапрошлого поколения перед ближайшим будущим, которое все равно наступило и давно прошло. То есть, это атавизм в кубе.
- Тогда ясно. Чувиха дожила до рубежа, за которым отсталость сливается с прогрессом. А до седин она, как, дожила?
- Не знаю, последние годы она красится как чорт знает кто. А шо там и где видят её кавалеры и какое оно у нее сейчас цвета, то вже не наше дело. Им, как говорится, виднее.
- Согласен.
*