September 22nd, 2016

D

НАВАЖДЕНИЕ

Зимой исполнится сорок лет, как мы впервые услышали версию Элвиса в программе VOA, однако видение, овладевшее нами буквально с первых тактов вступления, маячит перед глазами как новое после сорока лет блужданий в пустыне, где даже песок разворован для кошачьих уборных и песочниц с маленькими оборотнями.

Это была наивная и скороспелая галлюцинация, наспех подогнанная под смысл песни, уже знакомой мне по имполнению Juicy Lucy, в котором была рельефная, почти осязаемая готика, но не было религии Американского Юга.

Элвис  убеждал, а не гримасничал - он вел себя, как ведет себя капитан звездолета в любимом эпизоде "Сумеречной зоны", приказывающий членам экипажа вести себя, как будто не все потеряно, хотя они давно мертвы, как и он сам.

Какова численность добровольцев, завербовавшихся в команду "летучего голландца" по зову Элвиса, мне неизвестно, также, как мне неведом их идеал обетованной земли.

Мне же не привиделось ничего оригинального - нечто среднее между пустырем и стройплощадкой, возможно это был аэродром без опознавательных знаков, заставить себя поверить, что я прилетел на боинге, я как-то постеснялся, однако я, как папаша Карамазов, скорыми шагами сразу направился к телефонной будке, абсолютно уверенный. что смогу дозвониться куда следует, чтобы сообщить, что я на обетованной земле.

Да, это был определенно мой Promised Land, в котором не осталось ничего родного и близкого воспевавшим патологическое безобразие этих мест идиотам с мозгами истуканов, которыми были утыканы холмы и обрывы, никаких сакко и ванцетти, ничего, что могло бы вызвать у них на рожах блаженную улыбку бумбараша (про нейтронную бомбу еще не начали говорить) -  и пускай перелет растянулся на сорок лет, но я готов его повторить, прекрасно сознавая, что физически это сделать невозможно.

Лояльность чему либо успешно функционирующему в наше время унизительна и аморальна, в сущноси она представляет единственно реальную форму измены, поскольку предавать в современном мире в общем-то некого.

Верности достойны только миражи.

Преданнность тому, чего нет на самом деле - высшая форма патриотизма.

Призрак  Всадника без головы не имеет никакого отношения к мертвецу верхом на усталой лошади.

*

Elvis Presley - Promise land (take 5 unedited)


http://youtu.be/LlstQyA3qXw
D

СОСЕДКИ

Признак маразма - пересказ вещих снов и озарений: "ну вот, как я и предсказывал.." и т.д.

А симптомы того, что ему предшествует, проявляются в пересказе впечатлений и вызванных ими запоздалых открытий наяву, в духе "нужно проездиться по России".

Плюс (в умеренных дозах) любовь-ненависть тётенек к бабушкам и наоборот, хотя обе устроены совершенно одинаково, и знают тело друг друга как свои пять пальцев.

С одной стороны фотохудожественное ничтожество скутером трясет , с другой "европейская ценность" с бананами в глотке клохчет, но обеих понимают с полуслова, и если сменить банан на самокат, один и другой покажут высший пилотаж с обеими цацками.

Вы будете впечатлены, если вы, конечно, любитель бананов и самоката.

Да, смерть! - кряхтит Бабушка.

Да, грех! - вздыхает тётенька.

Печатное слово не в силах передать, какие противные у них голоса.


*

D

После определенного возраста...

После определенного возраста переселение из третьего мира в мир условно "второй" и даже первой категории, не

отличается от переезда из одной очереди микрорайона в другую, существование которой нельзя ни подтвердить ни

опровергнуть, пока тебя туда не позвали.

С третьего Шевченковского на четвертый, за которым по идее может находиться и пятый, куда очередника после

определенного возраста приглашает "чей-то голос оттуда, но туда, в самые недра, он, конечно, не проникал, потому что уже один вид третьего стража внушал ему невыносимый страх".

D

ОМОЛОЖЕНИЕ

Темя покладистых в прошлом друзей

время потом превращает в гвоздей

однообразные плоские шляпки

срам под покровом ондатровой шапки



сколько на шляпку гвоздя ни глазей

гвоздь не покажется дамскою шляпкой

кнопкой на черепе старика

будет тошнить не решитесь пока



чуть передвинув край парика

шляпочку эту расплющить слегка

мы её сделаем оригинальней

в море багряном огней маяка.




*

D

КОНСЕРВАТИВНЫЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ











Победоносного георга сверкал
значком
как эдуард в ночи нью йорка
очком
не важно как зовется древо
гнило
когда шо справа то и слева
дупло
мы все лежали на панели
пиздят
подруг позеленели щели
сквозят
переводных перемололи
емель
наколку дуре накололи
дегрель
куда ни плюнь везде ребенок
блатной
на куче старых газетенок
"под ноль"
поддатая детина грезит
адольф
из носа волосиной лезет
седой
непереваренной спагетти
гельминт
а в жопе порох маринетти
гремит.
*
D

МЕЛЬНИКОВ

Мельников почувствовал, как безумие подступает к его голове, не от самой земли, но все-таки снизу, приятными схватками от рук в карманах пальто, через рукава, куда-то в загривок, а оттуда, чуть помешкав между черепной коробкой и серым веществом, прямо в мозг., похожий на мойку для сразу нескольких стаканов.

И если череп откинуть, а стаканы убрать, оно будет брызгать во все стороны..

Это произошло с ним на прогулке в осенней аллее, в конце которой был кинотеатр, где Мельников смотрел цветной фильм по рассказу Роберта Шекли, с Мишелем Пикколи и Мари-Франс Писье в главных ролях.

В тот день, тоже осенний, тридцать три года назад, Мельников был с невестой. Фильм ему не понравился, потому что Пикколи, нервничая, срывал с головы паричок и закуривал, в точности как его невеста - он случайно застал ее за этим занятием в телефонной будке.

Чтобы как-то ослабить и погасить этот образ, Мельников принялся занимать себя праздными размышлениями на тему, а вот говорил ли кто-нибудь в начале ПиккОли вместо ПикколИ - ведь фамилия итальянская, или какая она там еще - корсиканская. Однако образ лысого, лобастого актера с характерными бровями, наоборот, делался еще отчетливей и ярче. Мельников видел гигантские клубы дыма на экране, и алый конец сигареты размером с кулак, то есть с человеческое сердце. Крутили хорошую копию.

Осознав, что это, в отличии от обид, нанесенных той невестой, ему вовек не забыть, Мельников, принимая правила игры, диктуемые ему теперь не извне, а из самого центра того, что находится у него на плечах, стал напевать, сперва про себя, а затем и вслух:

ПиккОли, пиккОли, дай воды напиться!.. время от времени срываясь на короткий, но искренний - редкость в его возрасте, хохот.

Я веду себя как Передонов, строго вымолвил он перед входом в винную лавку, и снабженные фотоэлементом зеленые двери молча распахнулись перед ним.

На следующее утро, он и не сомневался, что так оно и будет, Мельников безостановочно напевал "пикколи-пикколи", собственно, это были первые слова, какие он произнес, лежа с закрытыми глазами.

После обеда ему удалось удалить, точнее заменить корсиканскую фамилию на кое-что другое, более раннее.

"СиЯвуш, СиЯвуш, дай воды напиться!.." слышалось сквозь кашне из уст человека в той же аллее, где он бродил вчера.

Но и это не помогло.

*

D

КОНЕЦ ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

Сынок, пианист-недоучка, ставит пласт, которым его наебали, сказав, что это джаз.

Валя, кто это? - интересуется по-воскресному полубухой предок, тоже музыкант.

Клёво! Классный чувак! - отвечает он сам себе, не дождавшись ответа. - Я кайфую.

Полминуты проходит в молчании. Вступает сакс.

Чехи? Венгры?! - отрывисто выкрикивает отец с ноткой отчаяния.

Пьеса заканчивается. До начала следующей папа успевает, не спеша, с упреком и похвалой вымолвить: а ты, Валюша, последнее время редко приносишь такую приятную музыку...".

Переводя взгляд с вертушки на приоткрытую дверь в кабинет и обратно, "валюша" не удостаивает родителя ответом.

На челе у него забота, в глазах паника, что делать с этим дальше, он без понятия.


D

ЗАПОЗДАЛАЯ НЕЖНОСТЬ

Сколько-то лет назад, думаю, где-то в начале нулевых ознакомился по случаю с текстом одной гражданочки, где она признавалась, что не может больше слушать любимую поп-музыку шестидесятых, потому что там, чуть ли не в каждой песне, женщина или девушка, непременный объект насилия, домогательства и принуждения.
Даже у милейших Битлз, капала автор заметки, ссылаясь на Run for Your Life.
Ничего нового или необычного в этих упреках в дискриминации по половому признаку для меня не было, кроме одного - песни зарубежные, а женщина-журналист вроде как “наша”. То есть видно, что в инглише сечет капитально, иначе бы не стала так психовать, но все равно же отсюда.
Новизна заключалась в том, что раньше такого не было - может быть официальная цензура и приебывалась к текстам местных авторов-исполнителей, но у интеллигенции никогда не было претензий к тому, о чем поют фирмачи. Тем более, на языке свободы - на иностранном языке.
Я тогда еще подумал, это неспроста, хотя меня это и не касается. В очерке прозревшей чувихи раскрепощенные шестидесятые представали зверским гиньолем эксплуатации, и с этим, по её мнению, надо было срочно шо-то делать, потому что дальше так нельзя.
Досталось от нее, конечно, и Роллинг Стоунз, потому что в ритм-энд-блюзе характер и описание угроз и самой кары за измену вообще пахнет уголовщиной.
Неспроста, потому что следом за этой бдительной гражданочкой, выдающей за свои откровения, самые банальные тезисы западных феминисток, подчас весьма остроумные и справедливые, рано или поздно должны спохватиться и здешние чувствительные пишущие мужички.
Только про кого им - сильному полу писать, кого закладывать? Из их щетинистых уст признания типа “не могу это видеть” и “не могу это слышать”, как любое “не могу” звучат как-то не солидно. Не можешь - лечись. Вокруг полно тех, кто может - только свистни, и они не заставят себя ожидать.
Нужен злодей, нужен “геббельс”, а его - заразы нет. Не Леннона же, с жутким ливерпульским акцентом, грозящего с пленки своей гирле расправой, цитировать, в самом деле...
И вот, наконец, стало ясно, чего они не могут - они не могут смотреть советское кино, потому что в нем, как в песенках западных групп (чем, кстати, в стерильных текстах советских ВИА и не пахло - пахло на вылазках и в общагах, а в текстах нет) всё пропитано гнетущей атмосферой гнета, дефицита и еще раз - дефицита и гнета, даже если это комедия с намеками.
И этот флёр, этот фон, как инфразвук, даже сейчас, полвека спустя, дико давит на психику, неявно, током скрытым внушая ужас, что является чуть ли не доведением до самоубийства особо чувствительных натур, чем, собственно, и занималась советская власть.
И преступному прошлому не крикнешь, как в индийской мелодраме, типа “под суд пойдешь!”
Знаем. В курсе. Это правда. Очевидный, как ампутация, изъян, черт те когда подмеченный каждым, кто что-то соображал.
Нам важно уточнить другое - а именно, какая Run for Your Life устроила бы зоркую женщину (наверняка у нее, или у подруги уже есть на примете, и не один, талантливый мальчик,который сделает всё правильно), и чего не достает в советских картинах по мнению (включая тайный список) чувствительному дяденьке - бо может ему там такого не достает, что и не надо.
С таким-то ебалом.
Может быть ему именно с таким же ебалом, шо в Гайдая, шо у Тарковского и не достает? Типа, почему таких как я, не снимаете, не показываете?..
Потому что с таким ебалом даже в советское кино не принимали, не говоря уже про заграничное, даже, не в обиду сказано, монгольское.



D

БИСЕР ОТ МИСТЕРА ЛАУДЕРМИЛКА (March 31, 1934 - September 21, 2016)

Поскольку песни этого автора исполняли практически все - от Перри Комо до “Поющих гитар”, имеет смысл вспомнить либо наиболее памятные для меня лично версии, либо те из них, что выходят за рамки традиционной поп-музыки, не превращая себя в гротеск, а исполнителя в бурлеск.
Тем более, услышать их можно было и в квартире незамужней уборщицы, матери целого клана рецидивистов и в подпольном кино Кеннета Энгера.
Что само по себе является суровым свидетельством превосходства американской поп-культуры над амбициями дикарей-регионалов.
Америка в принципе незаменима.
O Calhambeque - Roberto Carlos
Then You Can Tell Me Goodbye James Brown
Sue Thompson ~ Paper Tiger
Weep No More, My Baby - Johnny Kidd & The Pirates
Tracey Ullman - Sunglasses
D

ЭПШТЕЙН ПОД ГАРДЕРОБОМ

Мельников вышел из интернет-кафе с чувством времени потраченного зря.
Он оплатил два часа аренды, сел за удобный компьютер в тихом углу и “вышел по звонку” так и не выполнив того, за чем явился.
Вместо просмотра одного из фильмов, морочивших ему голову на прошлой неделе, он стал вычитывать данные этих картин, сравнивая информацию с иностранных и, скажем так, республиканских сайтов, запутался, занервничал, на какое-то время совсем перестав соображать, где, что и зачем он делает, с трудом очнулся и, сознавая, что время идет, начал было смотреть “Цену риска” с новым закадровым переводом, которую он, как оказалось, прекрасно помнит, и просидел как пень, пока девушка за кассой и визгливый мат малолетних игроманов не вывели его из оцепенения.
День был чудесный, за такие дни хочется ухватиться, как за портьеру, вспомнились ему прочитанные где-то слова. Похлопав себя по карманам, все ли забрал, Мельников, наконец, вернулся к действительности.
Ему на встречу двигался Эпштейн. Совсем не похожий на того Эпштейна, что крутился на фотках с Битлами, которыми торговали под гардеробом восьмиклассники. Тот Эпштейн был не совсем понятен маленькому Мельникову, но не раздражал, а этот - бородатый лысый блондин в камуфляже, честно говоря, действовал на нервы, как любой старожил двора и даже квартала.
Эпштейн работал в охране яхтклуба, который в прошлом году хотели поджечь.
Мельников двинулся навстречу соседу.
Едва заметно кивнув, поравнявшись, он не оглядываясь, подвел итоги своего визита в интернет-кафе. Всё, что запомнилось, это то, что “Сказанию о Сиявуше” в этом году сорок лет. Не густо.
Фотки у восьмиклассников весьма активно приобретал некто Самойлов, темно-русый пацанчик, похожий на маленького Бельмондо, на год младше Мельникова. Собственно, от него он и узнал тогда, кто такой тот Эпштейн. “Менеджер” тогда мало говорили, в основном “импрессарио”. Самойлов был словоохотлив и по-своему независим. В его маленькой жизни постоянно угадывались какие-то открытия и приключения, не имевшие ничего общего с престижными поездками или модными вещами от предков. Вскоре Самойлов и сам начал “фарцевать” картинками, там же, под гардеробом, когда в его распоряжении оказались аппарат и увеличитель, не без содействия, как подозревал Мельников, маминого ухажёра.
Вот она - моя жизнь, подумал Мельников, - от Эпштейна под гардеробом до Эпштейна в камуфляже. Кушайте с булочкой... - и он захохотал, как не делал этого с прошлой недели.
У других и такой не было. - серьезно резюмировал он, когда попустило.
Жив ли Самойлов, в городе ли он, Мельников точно сказать не мог, знал только, что тому лет пять назад запретили пить, и он формально, как многие у нас, соблюдает этот запрет.
Так же формально Мельников дал себе слово, что непременно отыщет Самойлова до того как погода испортится, и они обо всем, что было, поговорят подробно.
Они спокойно могли бы написать вместе книгу, или сценарий - рассказ за рассказом, главное начать, не обращая внимания на говнюков и скептиков, верно?
Ты у кого спрашиваешь? - не раздался ничей голос, и Мельников мысленно стряхнул наваждение. - Понятное дело, что никого, а что?
Ему снова никто не ответил.
Любимых писателей, кроме знакомых с детства фантастов, у Мельникова не появилось, а новых он не замечал.
Одно время ему грезилась своя машина с плеером, работа в соседнем городе и аудиокниги Лема, Шекли и Стругацких в динамиках над пустым задним сиденьем.
Мельников любил читать в пути, но последнее время сто лет никуда не выезжал.
Хотя не! ему понравился один кент, его, судя по тематике, поколения. Некто О. Сиповкин, автор двух кирпичиков про “Ротшильда” и “Карфаген”, хотя ни про то, ни про другое внутри не было ни строчки.
Обе книги можно было читать или не читать с любого места, и везде тебя подстерегала знакомая атмосфера. Почти полная независимость от остального мира в его развитии, как в заколдованном месте.
О. Сиповкин. Мельников даже не знал, как его по имени - Олег, Омар, Оноре... а может Ованес?
Опять начинается, выругался он, не заметив, как дошел туда, куда несли его ноги.
Он хлопнул в ладоши, сработал фотоэлемент и зеленые двери винного отдела бесшумно отползли в сторону.
*