January 26th, 2017

D

О БРАКАХ НЕБЕСНЫХ (De Conjugiis in Coelo)

Луна на небе яркая, отсвечивает плавником акулы за кормой парома, что за ночь для воспоминаний!

Такими ночами человек охотно пускается в мысленный поиск своих и чужих пращуров, а иногда они сами, без приглашения, являются к нему сами...

Сегодня мне бы хотелось припомнить известные мне примеры однополых гражданских браков, заключенных, разумеется, не по страсти, а по интересам, в нашей советской стране.

Все были в кого-то когда-то влюблены - боец в командира, рабочий в бригадира, тренируемый в тренера и так далее.

Покупающий в продающего.

В шумных и многолюдных очередях или при покупке с глазу на глаз чего-либо дефицитного мне доводилось наблюдать пары не менее поэтичные, чем Высоцкий и Влади, Монтан и Синьоре, Климов и Шепитько, Магомаев и Синявская, бесполые как само наше слово гордое “товарищ”.

Порою эти счастливцы по простому асфальту передвигались с грацией фигуристов - ни дать ни взять Роднина и Уланов, но в траекториях этих пируэтов прослеживалось и нечто печальное.

Готовность пожертвовать собой считалась хорошим качеством, которого надо вырабатывать побольше. Рискованные упражнения укрепляли хладнокровие, чтобы перспектива покалечиться и умереть не отпугивала потенциальных героев.

Любители прыжков с парашютом доживали до пенсии, жизнь тех, кто предпочитал прыжок из окна, обрывалась значительно раньше.

Впрочем, у братьев Войтовичей проблем с пенсией, оба получали её чуть ли не с двадцати с лишним лет.

Старший - картежник Витольд был похож на режиссера в кожаной куртке, говорил медленно и скупо. Младший - фотограф Марат, порою был неотличим от Николая Гриценко и даже от Винсента Прайса. Был артистичен, и знал это, говорил на разные голоса, сопровождая речь обильной жестикуляцией.

Дети НКВДэшника - они были типичной “четой” в моем понимании - принимали одни и те же лекарства, соревнуясь в объеме доз, угощали друг друга таблетками, и, по-своему, как мне кажется, бывали счастливы.

Они отправились в мир иной так же, как появились на свет.

Сначала выпрыгнул старший, а за ним - не сразу, по прошествии месяцев, равных годовой разнице в возрасте, последовал Марат.

Вам наверняка знакомы наваждения такого рода - воскресный полдень, буйство зелени и солнечного света, из подъезда выходят двое - вылитые Сонни энд Шер, а то и поднимай выше - Сенчина и Чеханков, модные, лучезарные, помесь хиппи с манекенщицей, но... но - если сделанное в этот момент фото проявить особым способом, вы обнаружите на нем венки и крышку гроба.



*

D

гениальный клип

Вышел на улицу, увидел необычайно чистый снег, чистый не потому что свежий, а той первобытной бутафорской белизною, какая бывает у воображаемых субстанций, которым полагается определенный цвет, вообще-то я психологический дальтоник.

Вышел на улицу и вспомнился певец искусственных троек, фанерных берез и развратнейших куцых кафтанов, больше похожих на "халатик" Светличной в "Бриллиантовой руке" - острую мормышку в мошенке советского зрителя, без которой Гайдая забыли бы вместе с шестидесятыми.

Певца этого мало кто любил, потому что в его манере не было той латентной есенинщины и цыганщины, которая только в подавленном виде способна возбуждать советского бытового алкоголика.

В нем было нечто от Игги Попа и Джина Питни, и, что совсем кощунственно, но очевидно, от Джонни Рея.

Плюгавая внешность, пронзительный голос, своеобразная пластика мужчины, ведущего двойную жизнь - клаус номи джин поп иван николаевитч суржиков - в те годы этими наблюдениями я мог поделиться только со стенами и занавесками.

Суржикова, по крайней мере - "издалека", не любил никто и слышать о нем никто не хотел, он всех заебал, точнее им заебали, и это правда, но лишь отчасти.

Остальное можно узнать из превосходной миниатюры г-на Шифрина:


"Видно, что недаром Иван Николаевич будучи мальчишкой воевал с фашистами - чтобы на склоне лет, представляя победившую страну, приехать в побежденную страну и исполнять там ямщицкие песни совсем не в образе победителя.
В отношении этого семейства ходили еще слухи о том, что один влиятельный певец вконец извел Иван Николаевича - в отместку за то, что последний якобы однажды назвал его жидом. Вероника Александровна, иногда представлявшаяся цыганкой или полькой, больше всего была похожа на еврейку, и одной своей внешностью могла бы служить мужу защитой от любых обвинений в юдофобстве.
Подробности этой истории были на устах у всех.
И мне выпало быть ее современником.
Суть ее такова.
      Один известный доныне гражданский певец и Иван Николаевич Суржиков однажды насмерть столкнулись в концертном зале «Октябрь».
      Гражданский певец был тогда воплощенной грозою: все боялись, но и уважали его. Впрочем, я никогда не встречал людей, которые бы его искренне любили. Возможно, меня с ними не еще сводила судьба.
      Суржикова как раз любили все, как любят в России теноров – душевных и сладкоголосых. Он выходил на сцену в белом сюртуке с молодцевато поднятым воротником и галифе, заправленными в белые же сапожки. Иван был доступен и прост.
      Гражданский певец был неприступен и мужествен, хотя и уделял  своей особенной прическе не меньше времени, чем Иван Николаевич щеголеватым сапожкам.
      Появление гражданского певца на любом концерте в те годы обыкновенно предупреждал музыкант оркестра, который тут же устремлялся к конферансье, шептал ему что-то на ухо, и ближнее закулисье сразу догадывалось о том, что Певец на подходе и концерт остановится минут на сорок, пока тот не споет все свои песни. Надо ли добавлять, что проход на сцену в мгновение ока оказывался свободным?
       Народный певец, напротив, был тише воды, ниже травы и иногда только, распеваясь за кулисами, немножко визгливо брал верхние ноты, громко сплевывал и запивал отзвучавший пассаж обыкновенной водою.
      В день, когда Иван Николаевич поссорился с И… (впрочем, довольно будет сейчас сказать - с коллегою), первый стоял в преддверии сцены, только что сплюнув последнюю ноту своей рулады, и вот-вот должен был выйти к зрителям. Конферансье уже перечислял его почетные звания и военные награды, как за кулисами вдруг лопнуло грозовое облачко, обернувшись гонцом от гражданского Певца. Гонец замахал руками конферансье, и тот молниеносно превратил свой пригласительный жест в обреченный: развел руки и объявил публике, что ее ждет встреча не с Просто Народным, а с Гражданским, и оттого еще Более Народным певцом. Рассказывали, что тут же, у порога сцены, Суржиков успел сказать своему обидчику все, что в эту минуту подумал о нем. Возможно, что слово «жид» даже и прозвучало.
Собравшееся вскоре Партийное бюро чуть не лишило или наверняка лишило Ивана Николаевича партийного статуса. Редакторы больших концертов, не решались сводить на одной площадке рассорившихся певцов и все чаще делали выбор в пользу певца гражданского.
Суржиков стал чахнуть на глазах.
      Говорят, что когда о Иване Николаевиче хватились делать фильм, записи на Центральном телевидении, странным образом оказались размагничены. Память об артисте, как и пленки, осталась стертой.
       Вероника Александровна, о которой я уже писал в своих записках, ушла из жизни, тоже буквально не оставив ничего из себя: она заживо сгорела в своей квартире. Младшую ее дочку, Лизочку, когда-то часто связывали с Андреем Никишиным общей молвой.
Но тут уж я свидетель: поводов для этого не было."





D

Странно вели себя старики-меломаны...

Странно вели себя старики-меломаны, дорываясь до ранее малодоступного материала, по мере его переиздания в цифре, но мне, как всегда, было любопытно за ними наблюдать, потому что мне любопытен любой ажиотаж, до тех пор, покуда лихорадит других.

Данная паника не утихала на протяжении всех девяностых.

Они - эти старцы словно забыли или делали вид, будто не понимают, что любая любимая песня их молодости повторяет себя три раза в рамках двухминутного регламента: куплет, куплет, припев, соло, припев, куплет.

То есть в чистом виде, без коммерческого удлинения, ей хватило бы тридцати-сорока секунд.

Тем не менее, старики могли истязать слушателя или гостя часовыми "подборками" Клиффа Ричарда, разумеется, раннего, пока не скурвился, Роя Орбисона и т. п., где все композиции на одно лицо, сделаны по одному-двум шаблонами и нередко сыграны в одной тональности.

Что руководило этими просветителями и что и кому они хотели доказать, кем воображали себя в момент просвещения, это образ, опять же, нормальным сознанием почти не воспринимаемый.

По крайней мере меня эти сеансы принудкормления отрезвили, и я перестал насиловать своих и без того редких гостей лошадиными дозами нафталина, памятуя, что чорный монах, читающий над усопшим – типичная галлюцинация при белой горячке.

Однако находились и те, кому подобное издевательство было по душе, не все из них умерли, но все изменились, и, с трудом опознавая одного из таких сладкоежек на чьей-нибудь тризне, я всякий раз припоминаю эти строки:

"Родился сын у бедняка.
В избу вошла старуха злая.
Тряслась костлявая рука,
Седые космы разбирая.

За повитухиной спиной
Старуха к мальчику тянулась
И вдруг уродливой рукой
Слегка щеки его коснулась.

Шепча невнятные слова,
Она ушла, стуча клюкою.
Никто не понял колдовства.
Прошли года своей чредою,-

Сбылось веленье тайных слов:
На свете встретил он печали,
А счастье, радость и любовь
От знака темного бежали."

Опасайтесь запоздалой щедрости коварных стариков. Делить с ними нечего.


*