January 17th, 2021

ККК

БУХ

Одним из самых острых вопросов, которые ставит передо мной прошлое, которое мне больше нечем пополнить, остается и читается предельно ясно - какова степень взаимного снисхождения между мною и Зайцевым?

Один из нас безусловно шел на поводу у другого, не превращая эту процедуру в нечто унизительное, сродни заискиванию молодняка перед полублатными "авторитетами" с Малого Рынка.

Зайцев учился в музыкальной студии, и мог при случае без пижонства ввернуть музыкальный термин, типа "остенато-состенуто", так, чтобы собеседник не дергался, мучительно припоминая, что означают эти итальянские слова.

Зайцев мог упомянуть Johnny Guitar и "Кариоку", не напевая мотив, потому что собеседник должен знать эти вещи, даже если их не играют в кабаках лет пятнадцать.

Злые языки говорили, что когда-то у Зайцева был контрабас, как будто в этом было что-то дурное, я бы сказал, сифилитическое.

Призрак старомодного инструмента мерещился мне в прихожей, но я не решался спросить у хозяина, куда он его дел, принимая из его рук стакан ледяного портвейна, после которого беседа переходила в агрессивно-консервативное русло, про всё, что касалось книг, групп и фильмов.

Вскоре мой изуверский пессимизм начал шокировать даже его.

Дорожа общением, он пытался мне неуклюже подыгрывать, перебарщивая с правизной.

Под знаменитым киоском на углу Ленина и Красногвардейской, он объявил Удо Юргенса вторым великим австрийцем после "одного немецкого пролитика".

Юргенс как раз промелькнул в одном из концертов артистов зарубежной эстрады - моложавый, самоуверенный, в отличие от живых трупов, которые я заставлял себя "осваивать", пугая девиц и собутыльников - Лу Рид, Гензбур, Нью Йорк Доллз.

Если присмотреться, Зайцев был похож на Джорджа Рафта, хотя я ни разу не видел его ни танцующим, ни пляшущим, даже в обществе тех двух сестер, что жили над "Детским миром".

Рафта он мог видеть только, сами понимаете, в роли Коломбо - "белые гетры" и всё такое. Хотя, чаще Зайцев напоминал Евстигнеева в роли Корейко.

Он что-то скрывал.

Был ли он счастлив в плане избранной ориентации, мне сказать нечего. Лично я не встречал счастливых людей среди семидесятников и семидесятниц, не в смысле болезней - они пришли позже, придут и ко мне, а в плане личной жизни.

В том энтузиазме, с каким он всучивал мне "Портрет художника в юности" и "Степного волка", безусловно была какая-то двусмысленность.

Хотя, эстетствующие работяги и не были редкостью в эпоху книжного бума.

Я видел у него на полке мужской одеклон. Жена его, дивно молвить - этим ребятам не было тридцати, напоминала Риту Морено.

Среди героев "Великолепной семерки" ему больше всех нравился "Бух" - Хорст Бухгольц.

Мне кажется, мы относились друг к другу бережно, не до конца проникая в суть нашей взаимной симпатии.

На фото Мамас энд Папас его страшно бесила меховая шапка Джона Филипса.
ККК

R.I.P.

Пока не запели соловьи-золотые перья, а они наверняка уже распеваются, прикидывая, какую бы банальную пошлость выдать за свою,, в интересах истины следует отметить, что интерес к действительно новаторским работам Фила Спектора в СССР оставался нулевым в течении полувека.
Да и его позднейшее сотрудничество с общеизвестными знаменитостями, никто ему здесь не ставил в заслугу. Имена продюсеров у нас не запоминали. Музыкант, работавший по преимуществу с афроамериканскими исполнителями не мог рассчитывать на признание в СССР.
Если бы Let It Be или Imagine продюсировал Крутой или Антонов, тогда другое дело.
Кстати, если ляпнуть, что так оно и было, минимум половина обрадуется и поверит, а чуть погодя, старый идиот, и не один, подтвердит, что так оно и было.
Факт остается фактом - ни один из подлинных шедевров Фила Спектора, от To Know You is To Love You до River Deep Mountain High не говорил, не говорит, и, скорее всего, не скажет советским дядям и тётям ни о чем.





ККК

ТЕ ПАРШИВЫЕ ТАНГО

Рабочий жил этажом ниже Зайцева, в коммуналке точно такой же планировки.

Как он попал туда, было мне непонятно, потому что наш дом был номенклатурным от и до.

В том же подъезде жила старая большевичка Сара Яковлевна, и дед Зайцева, пышноусый, окающий, в старомодном пыльнике и шляпе, тоже был старый большевик.

Я побывал у него в светелке всего один раз, запомнив дешевенький проигрыватель, приглядно, как в романах Достоевского, накрытый узорчатой салфеткой.

Рабочий и сам был миниатюрен, как его недорогой электрофон. Несмотря на курение "Примы" у него даже голос остался жалобный и звонкий, как у мальчика в картине "Случайный адрес".

Рабочим я его прозвал за безупречно зачесанные назад, густые волосы. На стендах наглядной агитации такие вьются параллельно флагам. Словом, в профиль это был идеальный рабочий с плаката по технике безопасности.

В нем было что-то от актера Никоненко, может быть, размер обуви, но рабочий, как само прозвище, был катастрофически неартистичен, примерно как киллер-недомерок Уилмер Кук в "Мальтийском соколе", а Никоненко - чертовски обаятельный актер, как Роберт Кеннеди.

Рабочий нагадил мне в душу из-за пластинки. И вот как это вышло.

В субботу- совсем поздно вечером, ко мне вломился Зайцев, что-то всучил, и быстро смылся к своей худощавой супруге, которая была вполне, а ему не нравилась.

Оставшись один, я разглядел замызганный румынский сборник танго без обложки. Далее я вел себя как сомнамбула - отмыв пластинку от козюль и плесени, я поперся с ней на балку, где избавился от неё вместо символической трехрублевой доплвты за нужного мне француза.

Домой я вернулся полубухой и довольный.

Я понятия не имел, чьи эти танго, а они оказались главным сокровищем Рабочева, под которые он дефилировал по комнате, как Руди Валентино.

Вонь началась через неделю. Зайцев, еще один козырь в пользу того, что с ориентацией там было все не так чисто, страшно нервничал, словно рабочий его шантажирует. Хотя казалось бы чем?

Рабочий стал третировать мускулистого Зайцева с жестокостью евнуха. Зайцев обвинял меня в безответственности.

Если мы пересекались на стриту, девичий голосок Рабочего звенел за десять метров: долго ты меня будешь "завтраками" кормить? Ты мне "Тич-ин" обещал"!".

И было видно, что Зайцев его стесняется, вместо того, чтобы смазать по губам, как ребенка, повторившего за столом матюгню.

Зайцев что-то скрывал.

Я плюнул, и велел передать Рабочему задроченного Чеслава Немана. Он тоже был без конверта, как те паршивые танго.

Инцидент исчерпался моментально. Что мог делать этот, по всем параметрам, маленький человек под завывания поляка с голосом негра, мне лично было непостижимо.

Рабочий с тех пор со мной не здоровался, хотя Зайцев сказал ему, от кого этот диск - от виновника.

Странно - он так и не начал седеть и лысеть, когда началась перестройка, и довольно долго выступал на кирпичном заборчике с Петей "Мироном", он же Петя-мент.

Куда исчез потом - неизвестно.

Пили они с утра до вечера.

Зайцев говорил, не мне, а моей маме, что Рабочий часто плачет, причитая "никому я не нужен". Но от Немена, это уже мне было сказано - сорок пять лет назад, он просто охуел.