Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

Новые страдания юного С.


=НЕТЕРПЕНИЕ=

 

Учительница математики кого-то навещала у них во дворе. Своих детей у нее не было, и она взяла ребенка на воспитание, а он оказался дурачком. Болтается возле детской поликлиники один типчик в широкой кепке, с неприятной улыбкой – это и есть приемный сын Евгении Александровны…

Значит,  Самойлов не ошибся - это ее видел он в окошко, расставляя пиво на подоконнике, когда проведывал Лёву Шульца со сломанной ногой? Она тоже могла его заметить, и при случае заложить. По математике у Самойлова была хлипкая тройка, а за нею – полнейшее невежество. Возможно, когда-нибудь он составит компанию слабоумному воспитаннику математички, тем более, у деда имеется точно такая же кепка, и он ее  последнее время не носит.

Существуют ли пределы незнания? Насколько можно преуспеть, игнорируя научные открытия? И что, в конце концов, откроется человеку, забывшему и отвергнувшему все, чем ему с детства забивали голову? Со счетом у Самойлова было так плохо, что он не мог с точностью сосчитать количество шагов от своего дома до школы – сбивался, уставал… Лучше бы не знать, лучше бы не знать – твердил он всякий раз, чувствуя, что не справляется с лавиной ненужных сведений, навязываемых извне.

 Правда, и в научно-популярных передачах, случалось, проскальзывали фрагменты чего-то бесценного, с чем (Самойлов с этим почти смирился) он никогда не сможет ознакомиться в полной мере. Как правило, это касалось зарубежной кинохроники, которой приправляли свои рассуждения откормленные, самодовольные «товарищи ученые», кавалеры орденов и лауреаты премий.

У Евгении Александровны явно не было степеней и званий, но «математику она знала» – так говорили. В тяжелых ботинках, с коротко стриженой головой, она отрывистым голосом просила в булочной подать ей с витрины «вон тот хлебец» свою бывшую ученицу, ловко отсчитывающую медяками и серебром копеечную сдачу. И таким же резким тоном она перечисляла классному руководителю в шиньоне, его, Самойлова, смертные грехи: «Во-первых…джаз». Как  он мог им объяснить, кто бы из них  понял, что от джаза его тошнит, что скрежет и вой джазовых импровизаций ему отвратителен?

Самойлов неспроста мысленно пролистывал «досье» учительницы: пьющий  сын полуидиот, пиво на подоконнике (снаружи окна первого этажа снабжены старомодными ставнями, а за ними в семье Шульц  звучат попеременно то идиш, то The Who?), «джаз» – все, как обычно, складывалось не в его пользу.

 Демонстративно прогулять урок математики Самойлов не посмел бы. А повод для этого был, и с его точки зрения, стопроцентно уважительный. Ему необходимо в такое-то время попасть домой буквально на сорок секунд, если с запасом, то на пару минут. Примерно столько же заняла бы процедура пробежки за оставленным дома дневником, или транспортиром.

«Одна нога здесь, другая – там», – говорят в таких случаях учителя, благословляя ученика, давая ему возможность исправить оплошность. Но, чтобы благословили, надо, чтобы сначала поверили в чистоту намерений, а Самойлову не поверят ни в коем разе.

Он плохо спал прошлой ночью. Вернее, долго не мог заснуть, соображая, как лучше сделать, и проснулся раньше времени, практически на рассвете, словно перед казнью. Последнее слово вчера вечером прозвучало с экрана в нужный момент, и Самойлов разволновался. Будучи не в силах обуздать собственную мнительность, он взвинтил себя до состояния, за которым, он это знал, наступает безразличие, усталость, и нежеланный покой. Повод как всегда был ничтожный. Случайность, по сути дела. Если бы он, забежав в дом по нужде, не глянул, что показывают по телику, он бы и сегодня тупо тянул свою ученическую лямку – молодой человек без паспорта и надежды на золотую медаль с большим красным дипломом.

Ему не надо было самому себе перечислять, чем он интересуется на самом деле, и где такие вещи можно найти. Сколько шагов от дома до школы – 300, 400, какая здесь разница? Если случайность подстерегает на каждом шагу, причем, кого попало. Внезапные подарки судьбы (он убедился и в этом), вместо радости лишь обостряют тревогу ожидания: что же будет дальше, и будет ли вообще?

За год до школы, в одну из суббот, он обратил внимание на позывные телепередачи «Семь дней» – изгибистую фразу электрооргана. Он  не смог бы ее пропеть, зато хорошо представлял зрительно – в виде плескавшихся в кинескопе, сверкая ромбиками, водяных змеек. Услышал, запомнил, и в обозначенное на часах и в газете время, принялся караулить. Три раза посозерцав вертящийся под звуки электрооргана глобус (содержание передачи он пропускал мимо ушей), Самойлов  в конце первого месяца напоролся на спецвыпуск «В объективе – Америка», чьим позывным оказался щедрый кусок Cant Buy Me Love с воплем и соло! Не сумев скрыть свою радость, он очень скоро убедился, что взрослые будут всячески  портить ему просмотр именно этого выпуска, поскольку кроме него, никого в квартире не волнует это соло и вопль.

 

Евгения Александровна слушала, что ей говорит преподаватель слесарного дела, покачивая головой. Она покачивает ею и без надобности, ничего не говоря, пока дети что-нибудь записывают в тетради – должно быть, это тик. Сверкая очками, похожий на Киссинджера, «трудовик», ласково улыбался – он как будто уговаривал математичку пойти кому-то навстречу. Она выслушивала коллегу, застыв по-собачьи, показывая, что ей все равно, хотя это и не очень удобно. После звонка, вместо урока, мальчиков отделили от девочек, и повели на задний двор.

Второй раз за сутки случай протягивает Самойлову руку с предложением двусмысленной помощи: «Хочешь посмотреть еще? – Валяй! С «трудов» легче смыться, чем с «матёмы».  Действуй».

Уроки поменяли местами. То, что нужно увидеть Самойлову по телевизору, должны показать в самом конце передачи – ближе к полдню. Вроде бы все складывается по его желанию. Только почему-то он сам не уверен в точности, чего он хочет, и что для него важнее. Возможно, это следствие недавнего перевозбуждения. Апатия. Безразличие к дальнейшему. Так, что же, все-таки, для него полезнее – кратковременная встряска, и вслед за нею долгие неприятности, или… Ради чего, спрашивается? Ни одному из девятнадцати мальчиков, ведомых учителем труда, не взбредет сбежать с уроков ради нескольких секунд… (Самойлов вынудил себя назвать эту вещь по имени)…наебаловки. Может быть, он что-то вчера пропустил, может быть, очередной «Капица» показал не только это?..

Они приближались к разросшейся после субботника груде металлолома, похожей на сооружение западного скульптора-извращенца. Мимо Самойлова к трудовику подбежал стройный подросток, и, потряхивая челкой, принялся его о чем-то просить, не замедляя шаг. Трудовик успокоительно похлопал мальчика по плечу. Тот играл на пианино, и опасался за свои руки. Самойлову тоже не хотелось брать голыми руками железяки, обоссанные неизвестно кем.

А, между прочим, ученик Короленко среди макулатуры однажды откопал не что-нибудь, а Playboy, и это – не выдумка. Часть журнала без голых баб хранились у Самойлова в столе практически открыто. А вот листы с девицами конфисковал Саня Флиппер. Тщетно Лёва Шульц обрисовывал ему мозговой разжижь и другие ужасы рукоблудия. «То устаревшие сведения, Лёвчик», – отмахивался Флиппер, зашнуровывая папку с надписью «Дело №».

-Ребята! Сегодня мы не будем работать на станках, но в следующий раз я это вам обещаю, – подал голос учитель труда. – Сегодня у меня к вам просьба помочь нашему завхозу с погрузкой вот этого добра, собранного вами… Чтобы ваши же усилия не пропали даром!

-А математика будет? – осведомились сразу несколько голосов.

-Математика будет шестым уроком, – бесстрастно сообщил трудовик, и не повышая голоса, уверенный, что его слушают, добавил: Вот прицеп. Складываем компактно. Чем больше успеем – тем скорее перекур.

Самойлов, второй год завидуя нашедшему Playboy Короленко, разглядывал дверь кирпичной будки, где хранилась макулатура. Со всех сторон лязгало железо, словно завязалась массовая дуэль на шпагах.

Из-за угла вышел, поправляя ремень, приземистый мужчина в мятом пиджаке, без галстука. «Завхоз, завхоз, – послышался ропот. Трудовик успел испариться, его отсутствие было на руку Самойлову. Не прошло и десяти минут, а школьникам уже надоело возиться со ржавыми безобразными железяками, и они все больше склонялись к саботажу. Кто-то вспомнил концлагеря, промелькнул лозунг «Свободу зэкам!» Более приблатненные, не стесняясь, покуривали, стоя лицом к забору – «лидеры». Самойлов не принадлежал к их числу. Он для вида перетащил и забросил в прицеп какие-то рейки, постепенно отступая на задний план, допуская, что за его попыткой к бегству могли наблюдать из той же учительской. Главное, в последний момент не столкнуться с трудовиком. Завхозу на его поведение наплевать, завхоз его в упор не видит, для завхоза он – никто. Вот и замечательно.

А тем временем, мальчик-пианист (по фамилии Ходыко) уже откровенно паясничая, шевелил перед носом завхоза музыкальными пальцами, втолковывая далекому от музыки дядьке, что ему нельзя поднимать тяжести.

Мало-помалу завхоз начинал психовать, ведь, несмотря на копошение и возню такого количества подростков, кузов прицепа был заполнен лишь на треть. Его мужицкое лицо покраснело, видимо он совсем не умел жестикулировать, и наливался гневом, стоя на месте. Пианист Ходыко никак не отставал, уже что-то напевая в бурое ухо завхоза. Кто-то из ребят успел отметить, что загружаемый ими прицеп стоит без трактора, а стало быть, и торопиться некуда.

«За два урока не успеем, надо отменять математику», – агитировал один из «лидеров», выглядя при этом солиднее завхоза.

Тот совсем разнервничался – во рту появилась сигарета, и он, не обращая внимания, что за ним наблюдают, принялся похлопывать себя по бокам в поисках коробки спичек. Нарастающее «бесовское действо» было на руку Самойлову. Незаметно он выбирался из толпы одноклассников, намереваясь юркнуть туда, откуда полчаса назад, не ведая беды, выруливал безымянный завхоз.

Последнюю свинью подложил все тот же Ходыко. Спичек у завхоза не оказалось, и Ходыко, должно быть, нагло шепнув: «Прикуривайте», быстро поднес к сигарете, и так же быстро убрал, некий миниатюрный предмет, принятый этим человеком за зажигалку. Сделав свое дело, выставив на посмешище взрослого мужика, Ходыко тут же скрылся среди других детей, а завхоз, сделав несколько затяжек, понял, что сигарета не горит, и выплюнул ее себе под ноги. Потом губы завхоза пришли в движение. Ропот молодых голосов сразу сделался тише.

«Матюкается», – произнес неприметный мальчик, приглашая Самойлова остаться и послушать.

Иногда Самойлов жалел, что он не собака, и не может бегать на четвереньках, или ходить колесом, подобно висельникам «Рукописи, найденной в Сарагосе». Несмотря на быструю ходьбу, он улавливал хрупкую тишину бабьего лета на одолеваемых им тротуарах, но старался про нее поскорее забыть.

Он влетел в ворота, когда с обратной стороны ему навстречу пятился большущий фургон с высоченными бортами – в нем вывозили из гастронома внизу пустую тару. Ключ от входной двери был в кармане – он очень тихо вставил его в замочную скважину, и дважды повернул против часовой стрелки. Дома никого не было.

Неужели проворонил? – мучил себя Самойлов, покамест нагревается кинескоп. – Неужели опоздал? По экрану расползлось изображение, и он убедился, что поспел как раз во время, к тому же месту, что и вчера. Ну и что же, собственно, увидел он без прикрас, без тех обязательных самоуговоров, с чьей помощью советский человек убеждает себя, что потратил силы, время и деньги не напрасно, не псу под хвост?

Темой передачи была экология. Заводские трубы, отравленные реки, люди в противогазах. Самойлов никак не мог увязать эти картины с тем, что ему показали вчера. Он запомнил слово «казнь».  Если уж «казнь», тогда подавайте Элис Купер с гильотиной и тому подобное… Но ведущий рассказывает о шумовом загрязнении окружающей среды: какофония сигналящих машин, беспардонно гремят ящиками ранним утром какие-то грузчики, рев сверхзвуковых бомбардировщиков... вернее, истребителей. Все это, конечно, очень  вредно, однако при чем тут вчерашний эпизод? Зачем понадобилось городить так много демагогии ради нескольких секунд…

И тут из уст диктора за кадром вторично прозвучало слово «казнь», настал черед уделить внимание одной из ее самых чудовищных разновидностей, и безупречно поставленный баритон вымолвил: «…ежедневная битовая казнь».

Самойлов не увидел ничего нового. Ему доводилось целоваться с девочками, прикасаясь губами к губам, по мере способностей проявляя артистизм, действуя как в кино, и каждый раз было одно и то же – ничего нового, ничего особенного. Можно и не повторять.

На черно-белом экране, как на газетном листе, несколько секунд маячили Битлы, совсем ранние – с короткими стрижками, в пиджаках без воротников (сейчас в точно таком же ходит учитель физики Гриша Иткин), они, что называется, пару раз «рыпнулись» под фонограмму совсем другого времени – вторая часть «Сержанта», наиболее забойная, и до обидного короткая, в отличии от  той туркменской лажи, что Харрисон наверзал. В «Сержанте» вообще говна хватает. В Индии все дрянь – и кино, и музыка.

Самойлов остывал, сознавая, что зря сегодня удрал с уроков. Он был разочарован и собой, и сюжетом. В трехстах с лишним метрах матерился недовольный завхоз. Хитрыехстах с лишним метрах матерился разочарованный завхоз. рисона. вм же ходит учитель физики Гриша Иткин), они,  школьники, спустя рукава, перекладывали металлический хлам. Девочки отдельно от мальчиков занимались домоводством. И только он в одиночестве переживал очередное поражение, отдавая отчет, что этот самовольный поступок не останется без последствий.

Он выключил телевизор. Под окнами и в подвале громыхали ящиками два бухарика, совсем, как до этого в кино, только громче и нахальнее. Третий, положив руки на борт грузовика, командовал, подражая голосом Высоцкому. Нашел кому!

Самойлов взялся за фаянсовый грузик цепочки, уходящей в чугунный бачок под потолком уборной.

«One, two, three, four! – отчеканил он, прежде чем смыть за собой. Пора отвыкать от детской привычки заполучить все подряд, в том числе и недавно поглощенный им кусок информации. Игра не стоит свеч. Надо же такое выдумать – «ежедневная битовая казнь»! 74-й год на дворе, через три месяца наступит 75-й.

 Болтаться возле дома, в котором он живет, не следовало – кто-нибудь увидит и накапает. До шестого урока – до той самой математики, оставался почти час. Шагая в направлении школы, Самойлов снова попробовал отсчитывать шаги, но сбился, и понял, что с математикой покончено бесповоротно. Может быть, ну ее?

Ему вдруг захотелось, с тем же упрямством, что ранее волокло его к телевизору, ринуться, подчиняясь порыву, на поиски такого места в городе, где бы  колдовское присутствие бабьего лета чувствовалось как можно сильнее, невыразимое никакими воплями, неописуемое словами. Теперь он совсем иначе относился к хрупкой тишине пустынных улиц – теперь ему хотелось не забыть, а запомнить. Он уже готов был сменить маршрут, но понял, что сделать это будет непросто.

Самойлов вспомнил, что его портфель заперт в слесарной мастерской.

 

4.03.2009.


Tags: проза, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 10 comments