Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

АНУБИС

Где б ни скитался я, они всегда передо мной - эти пять ступенек, ведущие в соседний двор. Вместе с фрагментом кирпичного забора, по которому мы с Ольховичем вышагивали в детстве, скандируя "америка, европа - жопа, жопа", эта лесенка ниоткуда в никуда образует развалины чего-то большего. Как выглядело это место до войны или при немцах, я, само собой без понятия.
В общем, пять ступенек и высокая часть парапета, за которой устраивали себе уборную призраки винных алкашей, когда в гастроном подвозили "мiцняк". В местах, где люди гадят, есть что-то от зоопарка, человек словно бы вьет себе гнездо. Каждый подъезд, начиная со второго этажа тоже напоминал скворечницу. Жить в таких подъездах принято долго. По крайней мере так казалось, пока все были живы, но в результате я прожил дольше всех - крышка, я - последний долгожитель моего двора, правильнее будет старожил.
В конце шестидесятых и самом начале семидесятых на этих пяти ступеньках происходили интересные встречи, звучали непонятные слова, сказанные так, как больше никто их никогда не произнесет, тем более на идиш, которым владела третья часть дворовых обитателей, хотя среди них были и армяне, и узбеки, и один мент-болгарин.
Встречи интересные в том плане, что ближайшие соседи выступали на них с самой неожиданной стороны.
Вот например любимое время - конец мая месяца, сумерки, но еще светло. В это время дети моего возраста болеют, влюбляются, пробуют купить пиво, пробуют пиво, не подозревая, что это начало романа, который их угробит.
На ступеньках я, Коган и Шульц. Мы разглядываем очень неарийское фото Леннона на пятаке "Имеджина", который нам троим дали перебросить за пятерик. Совсем недорого, хотя и пластинка специфическая.
"Шо за пласт?" - внезапно за спиной у Шульца возникает Сокольский, дядя Миша, человек военного поколения, и знает такие слова.
Рядом решетчатый склад стеклотары, испускающий запах опилок и пивного солода. Время - начало восьмого. Значит, дядя Миша, если я не путаю фамилию, успел взять, и направляется за гаражи.
Леннон засунут в обложку от Тухманова - смола, кора. "За такую шкуру пятерик дохера и больше" - добивает меня дядя Миша - смокол древнего Осириса.
Дело в том, что он не может знать этих слов. Либо среди нас находится не он, либо Михаил Евсеевич сильнейший медиум, читающий мысли сцыкунов.
Пласты и шкуры - жаргон банальный, но им пользуется исключительно молодежь. Либо те, кто подражает более старшим, либо те, кто уже хочет казаться моложе в свои, скажем, двадцать семь.
Наша организация объединенных наций на ступеньках почему-то напоминает мне демонстрацию западно-германских реваншистов в шортах и шляпках с пером, какими их рисуют в "За рубежом". Почему и чем напоминает, ответить не смогу, просто разбирает смех.
Когана явно напугало слово "шкура" в устах старика-ветерана. Значит, Коган тоже слышал, как дядя Миша произнес подряд пару слов, которыми пользоваться он не должен.
В воздухе стало заметно темнее. В доме напротив, собственно, в моем доме, зажглись отдельные окна. До того, я уверен, что из темной комнаты, за нами в форточку следил мой дед, считывая по губам матерные выражения.
Сокольский как сквозь землю провалился, выбив нас из колеи. В принцмпе у него взрослые дети - Амсет,, Дуамутеф.

Одеваются модно, наверняка что-то слушают, но чтобы говорить про "пласты" и "шкуры" с папой, тем более - иностранные. Я слышал, какм пьяный Миша горланит Костю Беляева, это как раз нормально.
Хотя, в облике самого дяди Миши было что-то фирменное, не негроидное, как это часто бывает у курчавых брюнетов, а кинематографическое. Когда ты думаешь, пускай я его не видел, но в зарубежном кино такой актер обязательно есть, или был, или еще появится, как дядя Миша за спиной у Шульца.
Стоп-кадр.
Необходимо кое-что пояснить. Дело в том, что каждый советский двор тех лет представлял собой паноптикум итальянских актеров. У каждого был свой двойник, а то и несколько - парочка "мастрояни", нахальный спортсменчик "джулиано джемма", свой лысеющий "челентано" с пьяными глазами дурдомщика и так далее, не говоря уже про Джан Мариа Волонте и Джанни Гарко.
Сокол Осириса дядя Миша был вылитый Луиджи Пистилли в "Кровавом заливе", таком же бессвязном как этот рассказ, и таком же неисчерпаемо-точном, как все зарисовки данного цикла. Уверяю вас, копия! Похож настолько, что необходимость описывать литературными приемами отпадает сама по себе. К тому же пишу я ужасно, и это особенно заметно, когда я пробую выделываться, отклоняясь от выработанного стиля.
Коган унес "Имеджен" к себе. У него была "Вега". Шульц - рабочий человек, повзрослел и растворился. Все мы временно перестали существовать, как прекращают это делать обитатели выключенного теле-ящика. Если дед подглядывал за нами, он наверняка ничего не понял, ожидая засечь нас за порнографией или даже антисоветчиной.
И почему-то мне вспомнился Тарас Бульба, свидетель непонятной ему уличной сцены в Варшаве. Если то место, куда завез его мой любимый Янкель действительно было Варшавой. Честно говоря, я уже не помню, чем оно было на самом деле.
Зато я отчетливо помню, как я услышал то, что и мечтал и ожидал услышать, а именно "дон вона би э сокол, мама" вместо, сами понимаете, английского "солджя", с которым эта выдающаяся вещь звучит намного банальнее. Но вещь выдающаяяся - Cold Turkey в блюзовых тонах, или Jigsaw Puzzle у Стоунз, плюс эти жуткие фидьэки в самом конце, как у Gypsy.
На диске "Имеджен" отчетливо звучит три русских слова: скрипка(сами знаете, где), сокол и оно - самое страшное, но интересное, как дядя Миша Соколянский (наконец-то вспомнил правильную фамилию) за спиной у Шульца, который в те года был вылитый Дилан, которым он, по-моему, не интересовался.



Tags: ковры да свитера, проза, рассказ2021
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments