Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

На безымянной высоте

=ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК=

 

По грунтовой извилистой дороге, уверенной походкой трезвого человека, шагал мужчина в клетчатой кепке. Было девять утра. Он сошел с электрички полчаса назад и успел выбиться из сил, но упрямо делал вид, что прогулка «по холодку» ему приятна, словно за ним кто-то наблюдает.

Дорога петляла между холмов и водянистых впадин с камышами. За время пути пешехода не обогнала ни одна машина, никто не выехал навстречу. Завитки редких волос на висках взмокли от пота, усы и брови подергивались на землисто-белом лице.

«По проселочной дороге шел я молча, – в очередной раз пошутил он, чтобы себя подбодрить, и облизнул пересохшие губы: Попью родниковой».

Местность, по которой направлялся к своему участку этот человек, не пользовалась спросом. Клочок земли с оврагами и бугристым курганом достался ему совсем по дешевке. Руководство завода предложило, и супруга велела: Бери!

Мужчине было 53 года, но в трудовой у него красовалась единственная запись, сделанная в год съемок картины «Единственная» с Высоцким, который ему никогда не нравился… Он не менял место работы с 1975 года, когда, окончив институт, купил себе в подарок настоящие Levis. Эти джинсы, понятное дело, вытертые и заплатанные, тоже никуда не пропали, и в летнюю пору он иногда надевал их для работы здесь или в гараже. Ему было приятно видеть, что фигура по-прежнему позволяет носить старые вещи.

Крепкие английские ботинки из престижного «секонда» штамповали, не скользя, лоснящуюся глину, под ногами хрустела редкая щебёнка. За спиной у путника вздувался малиновый рюкзак.

***

Мой вчерашний сон не что иное, как следствие дневной работы воображения, – рассуждал Самойлов, бесшумно постукивая пальцами по дверному косяку – большой, подробный сон с множеством живых покойников. Смотрелся легко, а кое с кем (с Глафирой в то числе) даже удалось поговорить членораздельно. Ответы и поведение тех, кто мне явились, отличала степенная логика, «никто яйцами не бегал и не тряс», по ставшему классикой выражению Азизяна. Честно говоря, живущие раздражают больше… Раздражают и провоцируют. Прежде всего, желанием обновить и улучшить то, что никогда не было ни ново, ни хорошо. Азизян, без особого ропота, добровольно перебравшийся поближе к прошлому, ведет себя куда честней других стареющих идиотов. Обособленный Азизян с его минимальной жилплощадью на Олимпийской…

Неделю назад на остановке Стадион «Буревестник», днем Самойлов видел призраков. Их было двое – Азизян и еще один, ровесник Стоунза, в плотном клетчатом пальто. Несмотря на бойкое место, кроме них в ожидалке не было никого – весь народ топтался вдоль бордюра. Самойлов определил, что перед ним «призраки», потому что оба не курят, и не обращают внимания на номера троллейбусов и маршруток. Вообще никуда не едут! Такое ощущение. Что эта парочка и завтра будут стоять на прежнем месте. Там же, где Самойлов последний раз наблюдал Азизяна три года назад!

Внизу  грубо пипикнул замок, затем, не по-соседски громыхнула стальная дверь, и Самойлов, открыв глаза, принял беззаботный вид.

Освещение подходящее, – кивнул он, бросив беглый взгляд на тусклую лампочку под потолком.

Шаркающим, как отыгравший диск, шагам, чья громкость нарастала, сопутствовал металлический перестук, словно по лестнице взбирается калека. Это становится интересно, – сухо отметил Самойлов, влекомый любопытством за порог квартиры.

На промежуточной площадке света не было никогда. Светло там бывает только днем, когда солнце бьет сквозь кафедральные стекла веками немытых окон.

Как бабай из подвала, – отметил Самойлов.

Первой из нижнего сумрака показалась рука без перчатки. Она брезгливо скользила по синему дереву с того места, где электричество позволяло различить его цвет. Темные ноги гость переставлял так, словно часть одолеваемых им ступеней находилась под водой, а брюки его были мокры, как у утопленника. Правой рукой, теперь это было видно, он волочил вертикальную тележку – «кучмовоз». К ней  было что-то привязано.

– Здорово, Женя! Я думал, ты уже не придешь. Волноваться начал, – приветливо произнес Самойлов, отступая в сияющую светом прихожую.

– Та не, – вместо приветствия вымолвил гость, перешагивая через порог. – К мамаше заходил.

– Матушка живет все там же? – ласково поинтересовался Самойлов. – Я последний раз туда ходил забирать Juicy Lucy. Первый Juicy Lucy.

– А де ж еще? – буркнул гость, вешая на плечики бордовый пуховик.

Он принялся расшнуровывать солидные ботинки, и Самойлов подал ему тапочки.

Сколько их у него? – подумал он про очередную клетчатую кепку на голове посетителя.

Они прошли в кабинет Самойлова. Приемник и магнитофон молчали. Женя бесшумно поставил тележку на старый ковер, так же бесшумно присел на край дивана, вынул из кармана носовой платок (тоже в клетку), и лишь тогда снял с головы кепку, и промокнул взмокший череп с остатками черных курчавых волос, которые он почему-то не сбривает, а отращивает.

Поолдовел – отметил про себя Самойлов. Правда, надо сказать, он никогда и не выглядел моложаво. Но рубаха, как обычно, нежнейшая – что ткань, что узор. Манжеты, кармашки! И так человек наряжается, отправляясь в заводское пекло вот уже сколько? Тридцать лет! А все-таки есть в нем что-то от первых автомобилистов, от авиаторов начала века…

Женя Фокусник, аккуратно сложив и спрятав влажный платок, обеими руками потянулся, разворачивая тележку:

– Так… Шо там я кому должен?

Самойлов напрягся, словно увидевший открытую шею вампир. К тележке была привязана сумка «Москва Олимпийская» – мечта советских старшеклассников и будущих физруков - студентов «дурфака»! Сумка хорошо сохранилась и была застегнута на блестящую молнию. Расстегнув замок, Фокусник бережно, скорее как при обыске, а не как в цирке, вытащил из сумки объемистый кейс, также с двумя действующими замками. Раскрыл и его. Самойлов успел заметить два пакета шарового молока, бумажник и полиэтиленовый мешок с взопревшими домашними оладушками…

А я бы не узнал его из-за тележки. Такой денди – замша, блейзер в черно-белых ромбиках…и вдруг, пожалуйста: «кучмовоз», или «кравчучка», если копать глубже! – Самойлов вообразил, как Фокусник движется с ней к его дому – пешком! От затопляемых водой аттракционов на краю земли, в нижайшей части города, где в одном из домов с мозаичным якорем на торце до сих пор обитает его мать…

Когда-то жилье на том поселке так и называли: «Дом водников». «Где брали?» – «У водников». «Где давали такую ткань?» – «В Доме водников».

Самойлов, теряя голову, сжимал воспоминания в мысленных объятиях, не обращая внимания на причиненную ими боль.

Об этом не сразу…об этом не сразу – зачем-то предостерегал он  себя, и все же помыслил запретное: матушка Фокусника живет в тех самых плавнях, где сто с лишним лет назад закопалась в землю целая община сектантов.

– Так! Сэмми, кому и шо я должен, бо времени в обрез? – сжимая кейс коленями, Фокусник распахнул бумажник. Самойлов, отряхнув наваждение, сказал сумму, и небрежно положил деньги себе в карман.

Сколько лет ты у меня покупаешь исключительно второстепенную хуйню,  Жека! – с досадой подумал он про себя.

– Что нового?» – спросил Самойлов, заранее зная ответ.

– Та шо тут может быть нового? То ж у вас все новое!

– У «нас» еще хуже.

– Да? – недоверчиво сверкнул глазами Фокусник.

– Играете? – сменил тему Самойлов.

– Хлопцы репетируют без меня. На музыку совсем времени нет. охота участок довести до ума, потому что надо. Это мой тыл на всю оставшуюся жизнь. а работы…до фига!

– Ты у нас теперь фермер.

– Ну! Хиллбилли. «Билли, что живет на хилле», как говорил Сева Новгородцев. От гад! Остроумный маланец!

Если цитирует – значит, записывал, отметил Самойлов.

– Так говорили лет сорок до него.

– Да? Никогда не слыхал.

– Ну, эти поговорки в помощь изучающим: «The good, the better and the best выучил в один присест».

– Классно! А ты откуда их знаешь? Сечешь в языках?

Да нет. Один видеопереводчик при мне пизданул – по пьяни запомнилось.

83-й год, – напомнил себе Самойлов. – На той пьянке я впервые в жизни попробовал черемшу и маринованный чеснок. Довольно поздно, – с оттенком стыда добавил он про себя, и предложил гостю чай, зная, что тот откажется.

Мнительный Фокусник берег свое сердце.

– Женя, а как тебе поздние Kool and The Gang? – Самойлов завозился с аппаратурой, прежде чем уйти ставить чайник на кухне. – По-моему, они правильно сделали, что отказались от показной африканской экзотики, и сосредоточились на музыке как таковой, а?

– Гад! Четко формулируешь. Хотя в принципе  я больше люблю черных ребят допопсового периода…

Остаток фразы Фокусника потонул в эффектном интро Kool and The Gang.

Позвякивая ложкой в стакане, Самойлов вернулся в комнату через пять минут, и первым дело посмотрел на форточку – закрыта. А когда он выходил, была распахнута. Фокусник сделал это тихой сапой, без спроса у хозяина квартиры. Такое маленькое «исправление мира под властью Фокусника», как говорят «старшие братья христиан». Любопытно, что еще исправляет этот дяденька с облезлой головой незаметно, как ему кажется, и без спроса?

– Если не ошибаюсь, Женя, это довольно глухое место, на отшибе?

– Тю! На отшибе! Так оно и хорошо. Я потому и рыпнулся, шо на отшибе. Вдали от цивилизации… Сними этих придискованных ребят. Не мое.

– Ради бога. А как же удобства?

– Все надо делать.

– Колодец есть?

– Родничок. Струится. Колодец будем копать.

– Своими руками?

– Найдем людей. Ты не представляешь, шо оно такое – твоя собственная земля! – уходя от темы, Фокусник заговорил как по книге.

– А вот Коваленко считает, что пенсионеры часто умирают на огороде – задумчиво произнес Самойлов. – Тут недавно его сосед «сыграл в грядку». Уехал на дачу – нет и нет. Прямо с грабельками и нашли. Сыграл в грядку. – повторил Самойлов, на ходу придуманное выражение, наблюдая за реакцией Фокусника.

– То если квасить! – бодро возразил Фокусник. – А если не квасить, все будет нормально. Там же ж воздух какой! Нужно что-то одно – либо квасить, либо работать. Или-или.

Мысленный взор Самойлова сдвинулся метров на двести вниз – к проспекту и остановке, где, словно святые угодники в молельном закутке, стоят Заика и Азизян, видимые не всем.

– Я уже почти созрел – возьму этюдник, буду рисовать. Это у меня от бати. Батя ж у меня архитектор. Займусь живописью. Там классный холм. На холме – склон. Закаты богатейшие! Буду рисовать… – продолжал фантазировать Фокусник.

Как ему удается так посверкивать глазами? – гадал Самойлов, разглядывая землисто-белые щеки и лоб своего гостя. Прямо актер немого кино. «Страшная месть» и все. что угодно. – Самойлов с горечью поежился – уже больше года как он перестал замечать кинематограф.

– А что там с музыкой? – осторожно полюбопытствовал он. – Место, судя по твоим словам, психоделическое… Городские закаты совсем не то, тут я согласен. Фиолетовый свет делает тени объемистей и глубже, – добавил он, в расчете, что Фокусник спросит, чьи это слова.

– Электричества нет. Надо проводить. Колодец надо копать. А главное – забор. Мечтаю оградиться. Но покамест – ничего нет.

– Ясно. Что же ты там слушаешь? Тишину? «Врата безмолвия» – хорошее название для дачного поселка.

– Беру с собой приемник. Маленький, гад, Брехунец. Некогда слушать. Воздух такой, шо работать охота круглые сутки.

Покойный Стоунз однажды побывал у Фокусника на предприятии с каким-то поручением:

«Похоже, его там не очень празднуют, – трезвонил ядовитый Стоунз. – Персонал одни бабы, а он среди них бегает в спецодежде».

– Ну а фауна? – без нажима спросил Самойлов, заранее зная, что ему скажут в ответ. – Зайцы, косули?

– Зверь живет! Нора имеется. Но шо за зверь, я, гадство, так и не видел. (Фокусник говорит одно и то же седьмой год!)

– Ничего. Когда-нибудь познакомитесь. (Люди перестают покупать и срезу вызывают отвращение – подумал Самойлов, любуясь  витражными манжетами сорочки Фокусника. Надо еще уметь выбирать такую красоту! Из манжет торчали пятерни с неотмываемой заводской грязью).

– То и супруга мечтает: Шо ж там за зверь?

– Неужели ты… – Самойлов впервые за вечер отчетливо произнес подлинное имя своего гостя, – …отрекся от биг бита? Ты хоть понимаешь, какое дело предаешь. Какую теряешь вещь? – голос Самойлова звучал скорбно и серьезно.

Рабочие пятерни Фокусника сдавили коленные чашечки – таких вопросов в лоб он не ожидал.

– Я старею,– вымолвил, наконец, с усилием Фокусник.

– А ты бухани хорошенько, – спокойно, без недавней скорби посоветовал Самойлов. – И моментально наступит омоложение.

Фокусник зыркнул на искусителя, как в порнографию. Его глаза помутнели – он боялся алкогольной темы как огня. А Самойлов продолжал.

– Старение, как похмелье без похмеляжа. Человеку надо выпить, чтобы поставить точку и придти в себя. А его именно в этот болезненный момент почему-то стыдят и запугивают: Сколько можно! Разве это можно!

Самойлов, зная животный антисемитизм Фокусника, начал картавить, но Фокусник не понял юмора.

Люди в пятьдесят лет продолжают корчить «котиков» дошкольного возраста перед выжившими из ума упырями-родителями. – Самойлов вспомнил про оладушки в кейсе, – только бы не прослыть жестокосердными. Однако «жестокосердные» почему-то гораздо отзывчивей, самобытней, ярче. Плюс обладают не каждому понятной притягательностью. А «котики» тем временем продолжают себя убеждать, будто дядя в маминой комнате – это космонавт, репетирующий с упырем на «центрифуге» выход в открытый космос, отравляя вокруг себя атмосферу своим лицемерием!

Фокусник сидел без движения, застыв, как статуя под дождем – со взмокшим черепом в завитушках редких волос. По его отрешенно-сосредоточенному виду казалось, что он ждет, когда объявят отправление автобуса или электрички. Самойлов собрался было показать ему одну вещь, но раздумал.

Вот капризная натура – с привычной тоской подумал он. – Блюз не любит, кантри – презирает. Долгие годы слушал копеечный польский джаз, только потому, что у супруги в родне якобы есть какие-то поляки. А в прошлый раз обосрал последнее – британский бит 60-х годов. Не пощадил даже Dave Clark Five! Безумец, сжигающий сказочный мост своей ядовитой мочой.

Фокусник начал портиться  с покупкой участка. Участок вытравил из его, никогда особо не распахнутой души остаток романтической любви к живому прошлому, а возникшую пустоту заполнили темные, но властные ощущения, полностью подчинив себе этого упрямца. Так люди лезут в эмиграцию, где «не мрут, но сходят с ума». Эх, Женя, Женя… Знаешь ли ты, какие вещи добровольно похерил? Наверное, уже нет.

Прохладный и гулкий вокал «Кларков» с вкраплениями электрооргана не переставал волновать Самойлова всю жизнь – воображение рисовало магический черно-белый каток… Отчего-то именно каток, хотя он не надевал коньки ни разу в жизни. По белоснежному льду умело скользят незнакомые, но славные люди. Никто не падает, кромсая лезвиями лед в свете фонарей и гирлянд, неровно очерчивающих этот островок призрачного веселья, со всех сторон окруженный бесформенной, монотонной теменью, за которой ничего нет, и – хоть сотню лет шагай, ничего не будет. А короткие песенки «Кларков» сменяют одна другую в привычном порядке.

– Женя, в прошлый раз ты обмолвился, что вы исполняли «Алли Уп»…Со сцены? – нарушил пятиминутное молчание Самойлов.

– Не! То мы когда еще на поселке жили, собирались кагалом в посадке и пели. Под гитару. Иногда под две.

– С воплем?

– Конечно. Какой «Алли Уп» без вопля! Старались один другого перекричать.

– А про что, вернее, про кого эта песня, догадывались?

– Про монстра.

– Да… Про обаятельного пещерного монстра. Алли Уп-Уп, Уп-Уп… «Алли Уп и Врата безмолвия». Которые рано или поздно сомкнутся за каждым из нас. И музыки больше не будет. Прикинь, знать, что слышал «Кларков» последний раз, а жить будешь еще лет тридцать.

– Если не квасить, может быть и больше – упрямо повторил Фокусник, вставая с дивана. Совсем как в зале ожидания.

Самойлов оглядел гостя с ног до головы. В последний раз? Почему бы и нет? В наше время живущие недоступней покойников. Те хоть являются во сне, показываются на остановках, мелькают среди руин. Живой дурак куда более изворотлив и скрытен. Самойлов представил Фокусника времен заводской самодеятельности – за безупречно отстроенными ударными. В коричневом парике, под которым (об этом знали все) волос почти не было. Вместе выходили на сцену, вместе добирались домой, обменивались книгами, переживали за гибель великой державы, почитывая «День», «Кубань» и «Литературную Россию».

– «Магомаева» вспоминаете?

– Не-а. забыт. Забыт человек напрочь.

 Так звали солиста самодеятельности – «Магомаев». Возможно, последний в своем роде имперсонатор Муслима, умерший лет восемь назад.

В прихожей Фокусник начал вести себя странно. Ему явно больше нечего было делать в этом доме. Допустим. Он поужинал у матушки в плавнях. Но, Самойлов получал выговоры за поздние звонки, Фокусник отходит ко сну чуть ли не в девять вечера. И встает как египетский жрец – лысый и трезвый, вместе с солнцем. А сейчас уже полдевятого. Фокусник надевал ботинки, умело затягивая время. так же медленно и невозмутимо он возился с курткой. Наконец, уже в кепке, он,  слегка опустив голову, обратился к Самойлову:

– Слышь, ты там в прошлый раз шо про рюкзак говорил, шо он тебе типа как не нужен, так я в принципе…

Рюкзак Самойлову действительно был не нужен. Этот подарок Страшного Лица лишь занимал в чулане место после приснопамятного турпохода по Крыму. Самойлов сам предложил Фокуснику забрать его, но тот пробормотал что-то вроде «супруга не любит чужие вещи», и сразу забирать рюкзак отказался.

– А как же супруга и чужие вещи?

– С супругой я провентилировал. – Фокусник уже почти не скрывал злобы за потраченное время, гоняя слюну от щеки к щеке.

– Ну и замечательно. Носи на здоровье. Тебе вместе с ковриком? – Самойлов извлек из чулана рюкзак, похожий на малиновую бочку.

– Да, – грубо подтвердил Фокусник. – С ковриком. Если он у тебя есть.

– Конечно, есть. – Самойлов угодливым жестом показал свернутый коврик. – Лежит с 94-го года. Новьё!

Самойлову было интересно, каким образом Фокусник поволочет его последний подарок домой. Прикрепит к тележке с «Москвой Олимпийской», что ли?

Не говоря больше ни слова. Фокусник перекинул черные лямки рюкзака через оба плеча, одернул куртку, и поправив у кепки козырек, протянул на прощание Самойлову руку.

– Смотри, чтоб тебя в таком обмундировании не приняли за шпиона. За английского шпиона. – пошутил Самойлов, выпроваживая Фокусника на площадку.

Откуда у него такое прозвище? Все-таки, откуда? – недоумевал Самойлов, но это было последнее призрачное недоумение. – Теперь уже все равно.

«Зверь живет – нора имеется». Нора, покинутая обитателем в животном страхе, бежавшим с этого специфического места. пустая нора, брошенная примитивным и отважным существом под давлением более грозной, неведомой силы, несущей опасность.

«Нора и родничок». Жил-был у бабушки «котик» непьющий. «Несет меня лиса…», ну а как дальше, знает каждый ребенок.

Ди Блязио не понаслышке знаком с оккультистами Мелитополя и Бердянска. Он своими глазами видел деревенские хаты, где стены за одну ночь меняют цвет, а деревья местоположение. На местности, облюбованной Фокусником для здорового пенсионного отдыха, существуют точки, способные внушить ужас, страх превыше страха смерти, даже мухе или муравью.

Фокусник до недавних лет воевал с собственной лысиной, не жалея доверия и средств. Быть может теперь его австро-венгерский череп покроется, наконец, растительностью, но какой?

Ди Блязио не уточняет. Ди Блязио молчит. А молчание Ди Блязио, это чистая кинопленка, на которую еще предстоит запечатлеть событие неожиданное и неистолкуемое. «Собакой огнеокой станешь ты…у незнакомого поселка… на безымянной вы-со-те».

«Возьму этюдник – буду рисовать». Самойлов скривил губы, сдерживая смешок, как в былые времена на уроке. «Факир был трезв, и фокус не удался». Бывает и так.

***

В небе за городской чертой все еще плескалась тусклая голубизна октябрьского полудня, но в нее незримыми потоками уже вливались темные лучи сумерек. Возле навеса с садовым инвентарем стояла тележка с «Москвой Олимпийской», в одной из вмятин на сумке скопилась дождевая вода. Нору и родник взгляд человека, случайно забредшего в эти места, отыскивал бы тщетно.

Узкая тропа упиралась в зловещую громаду кургана. С его вершины был виден Днепр – в недоступной для пешего странника дали.

На фиолетовом склоне холма в сумерках, присев с нечеловеческой серьезностью, уверенный, что никто его в этот миг не видит, изредка моргая, оправлялся Фокусник. Бантик на макушке английской кепки время от времени подрагивал как поплавок.


31
/III/2010


Tags: проза, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 22 comments