Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Погибонцы

 


=СРЕТЕНЬЕ=

 

«Он идет под мост», – с прискорбием произнес седой мужчина, выдохнув в открытую форточку длинную струю табачного дыма.

«С моим сердцем мне его не догнать, и не вернуть…на путь истинный», – добавил он про себя.

Дядя Каланга действительно двигался в направлении полностью противоположному тому, куда его должны были отправить еще вчера, но так и не смогли. В отстиранных и поглаженных брюках и с немытой головой он топал вдоль кромки тротуара по мерзляку, чреватому гололедицей, словно курортник из дома творчества.

«Слава богу, суббота и машин немного», – тяжело, с облегчением вздохнул человек у окна, когда Каланга, обогнув угол, скрылся из виду.

Рискуя пропустить маршрутку, Дядя Каланга уходил «под мост» – в гулкую и темную арку железнодорожного переезда, за которым тридцать лет назад был его дом с выходящим во двор подъездом…

Вызванный из обманчивого чистилища деревенской жизни, чтобы поменять школьному товарищу замки на дверях в чулан и туалет, Каланга варил воду почти трое суток, довел себя до Чорт-те какого состояния, и был, наконец, снаряжен и выставлен  за порог квартиры, где мгновенно воцарилась мертвая, нездоровая тишина.

Согласно утвержденному по телефону плану, Дяде предстояло «перекантоваться» у сестры на Центральном.

«Старина, если бы ты знал, как меня заебал этот Центр», – с  такими словами Каланга покинул жилье одноклассника, не захлопнув за собою дверь, потому что сломал ключ, когда ходил за водкой среди ночи.

 – Я не знаю, что с ним делать, – признал свою беспомощность хозяин дома, понизив голос. – Хотелось пообщаться, думал вас свести, обрадовать… Но к вечеру он меня все-таки уболтал ради праздника и т.п.»

– Какие праздники в феврале? – изумился гость. – День Советской Армии еще не скоро.

– Та не. Он называл шо-то религиозное. Про фарисеев и мытарей.

На кухонном столе лежали сразу несколько пачек допотопных сигарет «Памир». Все открытые. Каланга дымил как вулкан, и позаботился о куреве впрок.

– Значит, религиозное, – брезгливо поморщился гость и совсем тихо предложил: – Я бы тоже выпил немного, чтобы поставить точку в этой истории. Только не здесь, а желательно в парке. На улице нормально, теплей, чем вчера.

– В принципе, я согласен. Только не знаю, куда этого фрукта девать. Если б как-нибудь свалить…

– Старик, ты у нас, оказывается, англичанин, а мы и не знаем, – кашлянув, отозвался с кухни «фрукт».

– В каком смысле?

– Сам знаешь, в каком, – в голосе Каланги послышались обвинительные нотки, – Сваливаешь без предупреждения, а мы тебя потом полночи ищем. Все дворы обшарили. Это несолидно, старый.

Гость не стал возражать, что последний раз он бывал в этом доме прошлым летом.

Хозяин с меланхоличной гримасой перевел взгляд на дядины носки пепельного цвета. Гость скользнул глазами по хребту того, кто сидел на кухонном стуле, от ступней до темени затянутый в комбинезон-оболочку. Каланга явно не ощущал, как давно они не виделись. Пьющие с утра летают авиарейсами, пока те, кто этого не делает, ползут в электричках.

– Не пойму, чего вы там стоите? – противным голосом позвал Каланга. – Все давно налито.

«Налито» оказалось пресное пиво из капроновой «сиськи». Зазвонил домашний телефон и Каланга вцепился в трубку:

«Да! Алло! Слушаю тебя, Фаина! Я? Я – в норме».

Звонила сестра с Центрального.

Не было двенадцати, но бестолковый «базарный» день успел наскучить, было ясно, что испорченное настроение до конца не поправить и, следовательно, воскресенье также придется принести в жертву собственной дурости и коварству пьяниц-вампиров типа Дяди Каланги.

Общение старых знакомых сопровождала музыка. В крохотной спаленке играл компьютер. Криденсы: «Тень от надгробия пролегла через постель». Гость вспомнил про болванку с ранними выступлениями Роллингов в кармане своей куртки. Он не любил приходить с пустыми руками. Такое впечатление, что музыку в доме слушает кто-то другой, а они только мешают ему это делать своим нелепым присутствием.

«Фая – ты дура, – врезал сестре Каланга. – Я всегда это знал. Но не подозревал, что до такой степени».

Не оборачиваясь, он протянул трубку хозяину квартиры и добавил:

«Ты еще пожалеешь».

Хозяин дома молча поднял брови:

«Сами видите».

Если бы работал телевизор, поведение Каланги нервировало бы не так сильно. Гость предложил поставить видеоконцерт Роллинг Стоунз.

«Можешь оставить себе, – успокоил он. – У меня есть еще одна копия».

Дальнейшие 20-25 минут он смотрел только на экран, утопив локти в спинку присыпанного штукатуркой дивана.

– Вова, стряхивай пепел куда-нибудь в одно место, прошу тебя. На пол уже страшно смотреть, – время от времени хозяин дома призывал Калангу к порядку.

– Старик, а ты хотел, чтобы это была сигара? – невозмутимо любопытствовал тот.

Остаток произнесенной противным голосом фразы скрадывал такой же противный кашель, рвущийся из груди потерявшего всякий стыд старика.

В старом видеосюжете Брайен Джонс с забинтованной кистью руки делал вид, будто играет на средневековом инструменте. Действо напоминало ТЮЗовскую постановку «Принца и нищего».

Гость резко повернул голову, смотрит ли вместе с ним молодых Стоунзов хозяин дома? Тот стоял у него за спиной, поглядывая то на экран, то на Калангу.

– С ним надо что-то делать. – тихо вымолвил хозяин. – Брать его с собой на улицу в таком состоянии категорически противопоказано.

Уперев ноги в носках в плинтус, Дядя Каланга делал руками круговые движения, словно шофер, загнавший  машину в тупик. Не хватало только искр от электрода над головой. Дымя «Памиром» он продолжал доказывать своей сестре Фаине ее неправоту:

«Файка, это берд, ясный перец, бред, но бред достойный Эйнштейна!»

Прошло пять минут и Каланга соскользнул на пол. Его хилые ноги сельского учителя оказались между тонких ножек кухонного стула, голова на поникших плечах казалась огромной. Происходил какой-то неуместный метаморфоз -  превращение в гусеницу, в личинку, проявляющую свое негодование прерывистой чередой нечленораздельных возгласов и звуков. Льюис Кэрролл для взрослых. «Алиса в стране чудес пьянства».

Гость повернулся полностью и, под музыку за спиной, внимательно наблюдал за корчами Дяди Каланги. Того била дрожь, и стул подрагивал в унисон с конечностями пьяного человека.

Проклятый вампир, – подумал гость, настоящий кровосос всегда добивается своего, всегда попадает туда, где его терпят. А ведь, в сущности, он лишь подражает хуевому актеру из всенародно любимой картины, которую постоянно показывают в новогоднюю ночь…

Его размышления прервал хозяин дом, когда принялся поднимать Калангу с пола, уговаривая принять душ, даже, если угодно, ванну, а затем переместиться в свежую постель и поспать «энное количество часов». Каланга разинул рот, и стали видны его противоестественно однотонные и ровные зубы. Вставные. Архивные записи Роллингов закончились и смолкли.

Под брюками на Каланги оказались эластичные кальсоны. Гость отметил, что у него таких и в помине нет. Хозяин без грубости снимал с Каланги очки, казалось, он сейчас отклеит усы, вытащит челюсти и стащит парик. Умелым жестом он опрокинул в глотку товарищу успокоительное и подоткнул одеяло. Каланга молчал, но глаза его были открыты. Он ждал, когда его оставят в одиночестве.

«Повелел Иосиф слугам своим – врачам, бальзамировать отца его; и врачи набальзамировали Израиля». Теперь нам точно нужно выпить, решил гость, испуганный точностью ветхозаветных слов. Ему стало жарко в так и не снятой куртке.

Хозяин дома, частично выполнив долг гостеприимства, продолжал беспокоиться.

– Что делать с сигаретами?

– ?

– Он начнет курить…

– И…

– …спалит мне на хуй хату.

Гусеница с человеческой головой Эйнштейна на кушетке в гостиной либо не слышала ничего, либо прислушивалась что есть сил к диалогу двух чуждых ей существ. Волосы на голове мало помалу принимали цвет тонкого пледа, спеленавшего туловище и ноги.

Гость вышел из подъезда первым (хозяин возился на площадке со сломанным замком), и, обогнув вереницу запертых гаражей, оказался на углу переулка, незаметно сплывающего вниз к шумному городскому проспекту, где им сейчас точно делать нечего. От ставшей неузнаваемой части города исходил болезненный магнетизм, она приманивала строптивых одиночек нырнуть в снующие одна за одной маршрутки, затеряться без следа. Стать таким же неузнаваемым, как громады мертвых домов,  выросшие на месте детских садов и скверов. Проспект  прощупывал тихие дворы темными лучами, подтачивая волю слабых людей, и те сбегали вниз, безвольно падая в поток безликого и безымянного хлама круглосуточно гонимого по каналам транспортных маршрутов…

Сопротивление бесполезно. Гость представил два образа старой кинохроники – первобытный геликоптер, подскакивающий на месте, не могущий взлететь, и клоуна-фигуриста, делающего вид, будто плывет по исполосованному коньками дну, также оставаясь на одном на одном и том же месте. Оба видения напоминали Дядю Калангу под столом – в судорогах неудачного превращения.

Металлические рамки для киноафиш («Скоро» – «Сегодня») по-прежнему торчали из земли на углу перекрестка, пустые и непонятные, как творение западного скульптора-авангардиста. Все постепенно сливалось в одну тень. За короткой полосой асфальта тянулся складской забор. Вдоль него было сто шагов ходьбы до безлюдного магазинчика под навесом, где продавали коньяк и водку. Тишина и безлюдье выходного дня усиливали малейший звук. По тротуару шаркали чьи-то башмаки. Это, кое-как заперев Дядю Калангу, приближался его товарищ.

 

Что было дальше, гость узнал от хозяина квартиры по телефону воскресным вечером. Каланга вышел на трамвайной остановке возле «Шайбы», рухнул и набил себе шишку. За этим падением последовали четыре часа психоделического плавания в зыбком пространстве Центрального. Никто не знает, что он делал в это время, в том числе и сам Дядя.

Фантазировать на эту тему бесполезно. Да и не надо ничего измышлять – о том, кто сам по себе вымысел. «Кошемар», как произносили в XIX-м веке.

Когда Каланги не было рядом, гость, наблюдая за Дядей мысленным взором, думал о его правоте, совершенстве и силе его воли. Образ Каланги, с непокрытой головой бредущего «под мост» – в направлении, противоположном здравому смыслу, не раздражал, но напротив внушал восхищение. Каланга переступил условности земного бытия, у него есть шанс посетить вечность. Мысли откладывались в уме строгими главками философского трактата, чья большая часть утеряна безвозвратно.

Фразы такого содержания можно разглядеть в узоре выцветших обоев или вычитать между строк инструкции к ламповому приемнику: «Тот, кто возвысился до состояния «вымысла» не причиняет зла. Напротив, он щедро делится своим даром бессмертия со «здоровыми» людьми. Здоровых хоронят как кошек и собак. Потом заводят новых…

Фантазм может «вредить» только себе, ему незачем вредить кому-то. Вред причиняет неверное понимание миссии «кошемара». Точней, отсутствие таковой. Сходного уровня достигали Сермяга и Стоунз…

Вот Дядя Каланга скрылся «под мостом» и замер в сквозном сумраке (всего-то восемь шагов взрослого человека!), всасывая прокуренными ноздрями запахи пляжного пивбара в слякотном и гулком промежутке между тем и этим светом.

А поднимется, нет, вспорхнет с асфальта он совсем на другом месте, чтобы с нарастающей шишкой во лбу исчезнуть в лабиринтах Центрального!

Центральный! – это слово для гостя не было пустым звуком. Полоска местами холмистой земли с ее аллеями и оврагами стала для него магической колыбелью, средоточием открытий, о которых нельзя говорить, что попало и кому попало. «Там я увидел непонятно кого: монстров и гномов…»

Город расползался вширь, уродуя собою настоящее и будущее. Прошлое сжималось до потаенных лазеек и перепончатых стен в подъездах сквозных не для каждого.

С пятнадцати до восемнадцати лет горсть регулярно проводил в тех местах алкогольные экспедиции со Стоунзом. Сначала на закате, а потом – в полуденное время и даже по утрам, когда достать можно было только пиво.

Ничтожная в мировом масштабе точка собрала в себе единственных в своем роде существ. Или это лишь кажется, что «единственных». Но ведь самые потрясающие образы всех времен были навеяны тем, что «кажется». А монстры почему-то желают не «казаться», а быть. Как все. Как никто.

Почему-то монстров, как правило, не соблазняет вероятность (относительно) вечной жизни в памяти и воображении тех, кому любопытство и страсть велят запоминать странные имена, даже если они не указаны в списке жильцов или на могильной плите.

Стоунз был экскурсоводом в Иерополе «проблематичных существ», сновавших и приплясывавших под двояким светилом Центрального: «Кам он, кам он!»

 В отвесной тверди небес отражались две ударные установки, а между ними по водному зеркалу Днепра куражился невидимый Гарри Глиттер в «платформах» на воздушной подушке. Тот же всё призрак тревожно-пустой.

Два ударника – два светила дубасили ослепительный пластик своих барабанов, поддерживая шаманское сердцебиение Стоунза. Его темно-синее пальто-мантия, и влажная от пота и тумана «внешних сумерек» шапка-«бухарест» далеко виднелись в дымчатых волнах газообразного прибоя, наползающего по сырым дюнам пляжной впадины. Петро Костогрыз, жуткий Скалозуб, и насмерть забитый веслами браконьеров Чинокал – Осквернитель Сетей приветствовали тоскливый силуэт повелителя, влачащий перепонки лохмотьев по асфальту, косо перечеркнувшему район от «Орбиты» до «Греческого зала» сквозь вязкую субстанцию стен и оград.

«Кам он! Кам он! Гиппопотамус» – повторял Стоунз, суфлируя позы, телодвижения и реплики послушных ему полумогильных жителей соседних домов. При этом лицо и глаза его пылали скорбным младенческим негодованием:

«Я так не хочу, не хочу…»

 

Под утро все начало таять. Был рабочий день – понедельник. Прохожие передвигались робко.

«Сколько бухих, – подумал хозяин дома. – Иногда они хохочут, разговаривая по телефону, «воскресшие для новых похорон». Они ковыляли из «Булочной». Словно сами себя отрыли из кладбищенской земли. Бросив взгляд на окна третьего этажа, прошел его позавчерашний гость. Болванка с «Роллингами» все еще сидела в компьютере. Можно было нажать и посмотреть, что они там поют – талантливые и молодые. Дядя Каланга приходил в себя у многодетной Фаины.

Гость снова забрел в края своего субботнего общения, чтобы проверить, пахнет ли «под мостом» пивом, болгарским табаком и нарезной скумбрией холодного копчения. На лицах тех, кто шел ему навстречу со стороны «моста» светилась скорбная покорность не посвященных в таинства уходящего поколения.

«Under The Boardwalk», – пропел он, чувствуя, что оживает, ступив под схваченный рельсами твердокаменный навес. – Boardwalk

Восток померкнувший оделся холодной сизой чешуей.

В субботу сюда на склоне дня ступала нога Дяди Каланги. Он вспомнил его кальсоны, комплект космонавта… его умение сосредоточиться на поставленной цели, договориться с людьми, чтобы те приняли его на работу: программистом, преподавателем, сторожем… стражем пивного завода – бетонной громады в настоящей украинской степи…

«Уже летишь, Крис?»

 Из нас троих Дядя Каланга – единственный, кто не побывал в сумасшедшем доме, между прочим. И самый многопьющий. Субботний гость забыл, для чего пришел. Потянув носом воздух, он ничего не почувствовал, развернулся и пошел домой.

Ночью хлынул дождь. Он смывал с тротуаров следы зомби, как поливают из шланга цинковые лежаки для разделки трупов.

После двух часов воздух потемнел от мокрого тумана. Равномерно потемнел. До земли эта монолитная пелена не доставала. И еще долго, пока совсем не стемнело, были видны судорожно и робко переставляемые ноги в джинсах. Безголовые силуэты двигались, кто куда, вытаптывая цинковый хаос ледянистой жижи, тускло мерцавшей поверх черного асфальта.

Вечером позвонил хозяин дома:

«А мы тут все-таки решили немножко «жахнуть». Дядя у себя – в Беленьком. Сожалеет, что отказался тогда от водных процедур. Голова чешется».

 


12/VI/2010

Tags: Погибонцы, проза, рассказ
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • .

    Читая своё имя в интервью возненавидел прессу прошлых лет где ни о нем ни слова везде косыгин картер миттеран ден сяо пин опять косыгин картер…

  • К итогам выборов

    Что бы он ни профукал, а Колька определенно политик нового типа, и наблюдать его ужимки и прыжки интересно уже потому, что он реально…

  • в интересах истины

    Симпатичный хлопец просил перечислить приоритетных авторитетов, с которыми в девяностые носились столичные дураки и дурки. Налицо одна…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments