Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Category:

Погибонцы


=ЧЕРКИЗОВА=

После развода телевизор в квартире Гончаровых оказался за дымчатыми створками шкафа в центральной части импортной стенки, где раньше супруги держали альбомы по живописи и самиздат.

Телевизор не включали с прошлого лета. Смотреть советское телевидение среди людей обособленных считалось пустой тратой времени. Постепенно за внешне лояльными гражданами на видео стали переходить и внутренние эмигранты, до сего времени узнававшие о западных кино-новинках из писем, получаемых ими от тех, кто успел уехать. Гончаровы заигрались в «русских людей» и свой шанс на отъезд упустили.

Молодой человек попал в их квартиру по воле случая летом 1984 года. Он даже не знал, кому она принадлежит, богемные друзья просто продиктовали ему адрес и вручили два ключа – один от «тамбура», другой от входной двери. Ему сразу понравилось кухонное окно с высоким подоконником – в него было видно только небо. Проигрыватель на тумбочке не работал, телевизора в доме не оказалось. Точней, он не подозревал о его существовании, пока случайно не потянул за ключик в левой дверце шкафа и не увидел болотного цвета поверхность экрана.

 Ситуация немного смахивала на сюжет из фантастического детектива, хотя ничего специфически таинственного в ней  не было. Единственное, чего не знал молодой человек – цветной это телевизор или черно-белый. Он не разбирался в марках телевизоров. После минутного размышления, он нажал поочередно несколько кнопок, и уже собирался закрывать шкаф, когда вместе с нарастающим гулом телеэкран посветлел изнутри и по нему расползлось изображение. Молодой человек сделал несколько шагов назад, и, достав из заднего кармана джинсов сигареты и паспорт, тихо опустился в кресло. Ему было совершенно все равно, чем скоротать еще один летний вечер.

Он и сам вот уже почти год, как не смотрит телевизор. Умудрился пропустить даже новогодний «Огонек» – сгусток безобразия и убожества. И это несмотря на избыток свободного времени в несвободной стране. Его трудовая книжка с прошлой осени валялась в другом городе, в отделе кадров… Он регулярно ходил в кино, как правило, на утренние сеансы. Реже на вечерние. Почему-то вечернее время внушало ему тревогу, хотя он не числился в розыске, и за ним никто не следил.

Ему повезло. Он угодил как раз на премьеру шпионского сериала. В разговорах персонажей слышалось, словно сквозь дымчатые створки шкафа, нечто смутно знакомое, из недалекого прошлого. Он как будто все это уже слышал раньше, только в радиопостановке. По приемнику в гостиничном номере.  На гастролях. «Always Alone…» «Всегда один и дома и в толпе» – он пожалел, что не может сейчас послушать любимый альбом Синатры – пластинка осталась в том же городе, что и трудовая книжка. Вспомнив о Синатре, молодой человек закурил и сделал задумчиво-усталое лицо. Мало-помалу он начал прислушиваться к тому, что говорят друг другу на экране актеры, изображая советских и зарубежных граждан на фоне  претенциозной синтезаторной музыки.

Это был многосерийный телефильм, многословный и пижонский. Было заметно, что автору от властей дозволено многое в обмен на лояльность и презрение к писателям-сверстникам, тем, кого необдуманное фрондерство загнало в эмиграцию, где никому и никогда не придет в голову экранизировать их сногсшибательные творения.

Эмиграция – укус змеи или поцелуй смерти. Лопочут за гроши, как покойники-прорицатели, предрекая бесславный конец «проклятому Совдепу», который, между прочим, пережил таки несчастного Амальрика. Впрочем год 1984 еще не окончился. Его еще надо прожить.

«В том числе и мне», – с тоской заключил молодой человек, разминая предпоследнюю «Яву» под гипнотический повтор монотонным голосом имени агента:

«Трианон…Трианон…Трианон».

С того вечера в Замоскворечье он стал смотреть новые серии, одну за другой, от нечего делать фиксируя любопытные детали вроде «свечей Bosch», которые в этом фильме то и дело маячат перед глазами хороших и плохих персонажей, но ни разу не появляются на экране. Он нервно поежился, услышав из уст высокопоставленного чекиста характеристику «еврейка…резковата, но человек отменно хороший». Такою в точности была его невеста, похожая на сову с тонкой талией, алкоголичка Лиана… Где она сейчас, кому мотает нервы, проклиная большевиков?

Реплики в адрес отечественной бесхозяйственности и дефицита были на грани дозволенного. Дипломаты и бывшие власовцы вели себя с развратной откровенностью, щеголяя актерским обаянием лиц, известных миллионам «безлошадных» зрителей, которым некуда вставлять квалитетные свечи Bosch.

Да, в радиоверсии все это звучало не так шикарно: «Поедем бить буржуев в их собственном логове». Жаль, что у нас не разрешают экранизировать только что умершего Трифонова с его смертельно больными карьеристами… Молодой человек приучил себя вставать из кресла и убирать громкость, пока шло описание предыдущих серий и титры с именами актеров.

Имена эти были как правило знакомые, к ним привыкли за последние десять-двенадцать лет. Кто-то успел распрощаться с детством, а кто-то приблизился вплотную к старости, пока они снимались в идеологически выдержанных картинах, конструируя под видом электростанций и ракетоносителей тягостный и унылый параллельный Советский Союз. Страшно подумать – один из тысячи.

Усталый актер в парике и галстуке беседовал с женой автомеханика, чье странное поведение не поддавалось объяснению сотрудников КГБ. У автомеханика был тайный порок. Он пил каждый день. «А ведь это, как минимум, пятерик, плюс вечером – с наценкой» – доносились с экрана порнографические подробности…. Действительно, сколько денег в день может позволить себе потратить наш человек, не вызывая подозрений? И где он их возьмет?.. Пять рублей – это прямо сейчас, при Андропове. Но вещь написана примерно семью годами раньше… Во что обходилась тайная страсть в ту пору, когда он – молодой человек, уже прожил две трети своего нынешнего возраста?

Он почувствовал, как в глубине души, словно кто-то включил давно остывший телевизор, вызревает теплое ощущение в преддверии какого-то светлого и незваного воспоминания о ком-то совершенно забытом им за несколько лет безвременья, за которым так и не последовал переход во взрослую жизнь. Во что обходится утоление тайной страсти, и готовы ли мы, проявив понимание, содействовать ее утолению бесплатно? В ушах молодого человека прозвенел школьный звонок…

Дядя Каланга был в полном восторге от нового ученика, переведенного к ним в школу после скандала с примесью «политики». Каланге, чьи потребности возрастали с каждым оконченным классом, давно не хватало такого компаньона.

Как только юноша, укоротив по договору с директором волосы, стал появляться в тусклых коридорах (окна выходил на школьный двор, а здание имело форму буквы «п»), он немедленно взялся «создавать сферу», то есть – налаживать рынок сбыта вещей, которые не увидишь на витрине обычного магазина.

«Тонконогий, длинный и широколобый

Был он сущий гений, дар имел особый».

Дар заключался в поразительном умении находить и выделать привлекательные черты в крайне непривлекательных явлениях и личностях. Циничный девятиклассник в равной мере симпатизировал всем, кого по возрасту и воспитанию должен был ненавидеть: израильской военщине и чилийской хунте, хунвейбинам и ку-клукс-клановцам, лесным братьям и «семейству» Мэнсона, зеленым беретам и Отто Скорцени.

«Одно дело делаем – коротко пояснял он ошеломленному Каланге, и тот, не зная, что возразить, только раскуривал очередной «Золотой пляж», – от предыдущего бычка, который выгорел до фильтра.

Это он и окрестил Калангу Калангой. До того Дядя носил простую ученическую кличку – производную от собственной фамилии.

Каланга приглянулся новичку не с первого взгляда, но сравнительно быстро. Была большая перемена, и возле уборной для мальчиков, новенький расслышал глуховатый голос, старательно не поющий, а именно скандирующий: «Ёб-я-баб, пока еще веселый, паб-ду-бап…» Это был голос Каланги. Сидя на подоконнике и «для проформы» прижимая ля-минор, он монотонно, но без запинки полностью исполнил «Гимн холостяков».

С таким человеком можно работать, решил новенький, и подкараулив Калангу после уроков, вывел за ограду и достал из кармана два «Кэмела» – одну себе, другую артисту. В жизни Каланги это была первая фирменная сигарета.

Однако зарабатывать на американский табак Каланга предпочитал способом почти полностью вышедшим из моды.

Время от времени на «балке» в Парке Металлургов появлялся маленький Павлик из Таганрога. Его речь напоминала убыстренную запись выступления Жванецкого. Только никто не смеялся, и не воспринимал реплики залетного зазывалы всерьез.

Народ расходился – кто к пивной, кто за вином. А миниатюрный непьющий Паша оставался стоять, провожая надменным взглядом сквозь толстые линзы упущенных клиентов, и нервно похлопывал себя по груди каратеиста черным пакетом для фотобумаги. В 1976-м году этот человек все еще надеялся продавать по рублю не цветные фотографии западных ансамблей. По рублю за штуку. Включая Бэй Сити Роллерс! Идиот.

Каланга сплавлял их под два и даже по трояку! По крайней мере так он хвастал, после третьей кружки в сидячем пивбаре, перекрикивая песенку «This World Today is a Mess», доносившуюся из «Весны» на соседнем столике.

Получив очередную порцию дешевки, Каланга исчезал довольный, исправно возвращался за куревом и «жуйкой», расплачивался наличными и требовал еще. Но не признавался, кому он засаживает эти убогие картинки.  Когда же он, наконец, назвал имя суперклиента (в единственном числе), новенький ему сначала не поверил.

Фотографии покупала девочка – одноклассница Дяди Каланги. Более того, ее интересовал исключительно Слэйд, а остальные она беспрекословно принимала в нагрузку.

Новенький (в школе, откуда его выгнали, за ним закрепилось одно прозвище – «Спекулянт») призадумался. Ему хотелось посмотреть, как выглядит там, чьи деньги оседают у него в карманах, и в то же время что-то его останавливало. Пожалуй, он был чрезмерно осторожен. На пороге получения паспорта, у него не было постоянной сверстницы, а молодых дам, готовых проявить с ним определенную откровенность, он побаивался еще больше, чем вполне сформировавшуюся внутри, незримую гомосексуальность.

В этой школьнице, каждый день входящей и выходящей в одни и те же ворота, взбегающей и сбегающей вниз по тем же ступенькам, было нечто противоестественное и «нездоровое» – то, что всегда привлекало «спекулянта» сильней наживы и контроля над теми, кто поддался его пропаганде.

Он пытался вообразить, как она выглядит, и не мог – видел лишь туманный сгусток вместо лица, откуда исходил плоский не девичий голос, диктующий Каланге условия очередного заказа. Он пробовал интуитивно, без физического вторжения в чужое жилье, отыскать какие-то симптомы безумия в расстановке предметов, фасоне мебели и посуды, и не видел никаких отклонений. Кроме одного. «У нее вся комната ими оклеена» – с напускным пафосом глумился тот же Каланга.

Кстати о наживе. Что если барышня попросту не в курсе, и не подозревает о существовании больших цветных плакатов, соперничающих с ковриками и портретами советских пращуров в рамах? Он сказал об этом Каланге. Тот передал: «Мой шеф всемогущ, и может организовать постеры (это слово Каланга произносил с запинкой) любого формата – как вон тот Ленин на фасаде комендатуры!»

– Ты не сомневайся, чувак, то есть, шеф, я ей достаточно подробно «обрисовал царизма наготу»…

– И что?

– А что «что»?! Не грузится чувиха. Не нужны ей цветные и фирменные плакаты и диски тоже не нужны.

– О дисках речи не было. Это не твоя сфера.

– Я-то понимаю, шо не моя. Я только одного никак не вкурю, зачем ей столько одинаковых фоток одной и той же группы, которая…

– …которая если честно, всех нас немножко подзаебала.

– Вот именно, чувак. В точку! Мне почему-то кажется, что Слэйд вообще группа для мальчиков.

– Ну да. А «Песняры» для песняров. Ладно, не хочешь мне ее показывать, тогда хоть опиши, как она выглядит, эта твоя психопатка.

– Кого, ее? Я не хочу показывать?! Та ты ее сто раз видел, просто не обращал внимания. Практически каждый день.

– Значит видел. Но почему строго черно-белый самопал?

– Не знаю, чувак, сам не врубаюсь… Черкизова любит эрзац.

– Так в парашах на стенах пишут, – отшутился новенький, стараясь скрыть волнение. – “Люблю эрзац”.

Черкизова!.. Черкизова, Черкизова. Откуда же у нее столько денег? Если бутылка водки в день – это катастрофа для семейного бюджета, кроме шуток, так оно и есть, и будет при следующем генсеке, где достает и с легкостью тратит свои пятерики и трешки эта, скажем условно, пигалица?

Богатый поклонник? Маловероятно. Если бы она что-то собой представляла в плане внешности, Каланга обязательно бы это подчеркнул… Самыми щедрыми кавалерами считаются картежники в рыжих шапках и кожаных пальто. Щедрыми и опасными. Новичок лишний раз похвалил себя за осторожность – он с начальных классов предпочитал сбывать свой товар через посредников.

Он до сих пор не имел представления, как выглядит его благодетельница. Суеверно опасался возненавидеть или напротив влюбиться в нее – девочку из комнаты в фотобумажных обоях… Дикая комбинация напоминала групповой секс, о котором шептались подростки, засосав сухаря на вылазках. С Дядей Калангой в роли ширмы-презерватива.

С другой стороны если земляк А.П. Чехова, малохольный Павлик в шляпе с короткими полями, был полон решимости требовать рубли за позорные переснятые картинки, почему не могла с таким же азартом другая малохольная за них эти рубли платить?

Он случайно застал ее в момент расплаты с Калангой. Ее явно не интересовали подробности, она размахивала портфелем и улыбалась, как это делают те, кому нечего скрывать, пока Дядя Каланга жуликовато сворачивал желтые рубли своими не по возрасту прокуренными пальцами. Бедный, завербованный комсомолец Каланга.  Добыча, как в таких случаях говорят, «разных жуков».

У нее было широкое рябоватое лицо с невероятно открытым и честным выражением. У того, кто смотрел в это лицо, не могло быть сомнений – она нисколько не стесняется своих увлечений и тратит деньги та то, что ей действительно нравится, не задумываясь, хорошо это или дурно.

Он видел ее в школьной форме – коричневое платье с белым фартуком, но в облике было нечто от Дженис Джоплин. Она сама об этом не догадывалась, и это лишь усиливало странный эффект. Новенького душила ревность, заглушаемая восторгом и комплиментами, которые он никогда не выскажет той, что минуту назад махала портфелем в трех шагах от него.

Она напоминала американскую актрису из вестерна – простую и честную фермерскую дочь в бордовой рубахе в крупную синюю клетку.

  

06.06.2010
Tags: Погибонцы, проза, рассказ
Subscribe

  • БУДИМИР

    Продолжая собирать винил в том возрасте, когда с тобой в любую минуту может произойти непоправимое, старик готовит своим родным "ящик…

  • Вешатели муравьев

    Отживающее поколение наших неонацистов продолжает активно рекламировать диктаторов с "человеческим лицом", особенно тех, у кого в…

  • ЧЕТВЕРТЫЙ

    Олимпийский июль подходил к концу, и Высоцкий уже умер. После трех недель подменного угара, в кабаке резко снизился парнус, ходить туда стало…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments