Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Category:

Городские люди

=УЛИК=

Здесь был видеосалон, – сказал себе пожилой мужчина с волнистой прической под Смоктуновского, в старой дубленке. Полчаса назад они с приятелем выпили сто пятьдесят чего-то крепкого в рюмочной, которую со дня на день должны закрыть. Стоя в очереди, он следил за пузырьками в капроновой емкости с выдыхающейся запивкой, единой для всех, кто посещает это заведение. Пузырек за пузырьком всплывал на поверхность и. лопнув без шума, исчезал.

После выпивки осталась потребность что-нибудь обсудить, вспомнить какую-то подробность прошлого, чьи очертания становятся все туманней. Но приятелю было нужно в противоположную сторону, и Улицкий остался один в заснеженном переулке, упирающемся в развороченный бульдозерами сквер.

– А до того? – задал он себе вопрос, почесав голову, вспотевшую под кроличьей шапкой.

– Овощной, – ответил внутренний голос. Улицкий, довольный ответом, поощрил двойника улыбкой. Туда завозили «Трускавецкую» в пыльных чекушках из темного стекла. Люди гребли ее ящиками.

Холеный гусь Никита Каменев тягал эти ржавые ящики в папину Волгу. Они только что вернулись с Ближнего Востока, из Сирии. Сыночка моментально на иняз. А Улик уже пахал на Радиоприборе, мантулил как негр – на вечернее его приняли с третьего раза (или, хуй с ним, – со второго, все равно потом пришлось уходить в армию).

Видеосалон запомнился Улицкому с плохой стороны. Невеста потянула его туда – пойдем да пойдем.

Уговаривала целую неделю, а когда он, наконец, согласился, на последнем сеансе, после одиннадцати, вместо эротики им показали жуткую гадость, итальянские ужасы с подходящим названием: «Зомби, повешенный за яйца».

Улику сделалось тоскливо и противно, как в детстве, после просмотра подброшенной кем-то в макулатуру «Судебной медицины».

С невестой они вскоре расстались. Она вышла за чернобыльца. Улик вернулся к первой жене.

Целый вечер ему мерещился тот гнусный «Зомби» – кишащие червями мертвецы, выпущенные кишки, кровоточащие глазницы. Понятно, что все это бутафория, но все равно – отвратительно. Даже Гитлер не разрешал экранизировать подобную мерзость.

Тем не менее, некоторые образы врезались в память Улицкому так глубоко, что иногда он, непроизвольно фантазируя, выдумывал странные истории с их участием. А когда подключили кабельное ТВ, он напоролся (иначе не скажешь)  на еще одну картину в том же духе, возможно, того самого режиссера.

Опять мертвецы. Кому-то ржавым гвоздем выкалывают глаз. Страшный водопроводчик бродит по колено в говне, похожий на старого друга Андрюху Сазандарова, который позавчера звонил в первом часу ночи, пьяный, как грязь…

Андрюше зачем-то понадобилась книжонка «Эксодус», которую в восемьдесят-лохматом году вместо обещанных джинсов подарили Улику на тридцатилетие дальние родственники. В мягкой серой обложке, пропахшая табаком оттого, что долго лежала в оркестровках кабаков и танцплощадок, по которым кочевал Улик со своим органом-самограйкой… Улицкий ее так и не осилил, а передарить было некому.

Если честно, он застрял где-то на сотой странице, дойдя до слов «из воды весь мокрый вылез атлетического вида мужчина – офицер разведки».

Только Сазандаров способен напомнить про самую ненужную, благополучно забытую вещь, хмельным голосом в час ночи: «Здорово, Ульяша! Это – Андрюша... Как сам?» И т.д. и т.п.

Оформлю пенсию, продам хибару и к брату – кладовщиком, в Хайфу. Улицкий сообразил, чем его заинтриговали пузырьки в бутылке с газированной водой. Они возникали как импульсы на экране кардиографа, подключенного к покойнику в том проклятом итальянском кино.

А у Сазандарова, тоже, между прочим, давно установлен, «вместо сердца пламенный мотор». Почти ровесники.

 

Во сне Улицкому регулярно является режиссер-итальянец в мягкой шляпе с большими полями, с дорогим видоискателем в изящной бескровной руке.

Он говорит одно и то же:

По нашей версии, согласованной с автором романа, «Эксодус» заканчивается гораздо быстрей, чем вы могли ожидать. Застукав мамашу в Шабат, английский аристократ полковник (войдя в дом, он чует, что в доме насрано) Рэмсфилд подходит к креслу, где качумает старуха (в прошлом танцовщица кабаре, скрывающая свои корни) со словами: «Значит, вам по праздникам смывать нельзя? Так я за тебя смою!» И выливает старухе на голову бутыль серной кислоты.

13/XII/2010

Tags: Авраменко - улица тайн и загадок, Городские люди, проза, рассказ
Subscribe

  • Один в один - южинские и сруль

    В одно из воскресений к нему явилась фройляйн Мельхиор, сорокалетняя толстуха учительница и «ясновидящая». Она потеряла работу, потому…

  • МЕТАФИЗИКА СЕКСА

    - Стой! - закричал вдруг отец Федор вознице. - Стой, мусульманин! И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег.…

  • Нам пишут больные люди

    Давно ждал, когда они созреют. У советских маразматиков вырабатывается свой сварливо-говнистый стиль а ля Лимонов при смерти: "Ну все таки…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 15 comments

  • Один в один - южинские и сруль

    В одно из воскресений к нему явилась фройляйн Мельхиор, сорокалетняя толстуха учительница и «ясновидящая». Она потеряла работу, потому…

  • МЕТАФИЗИКА СЕКСА

    - Стой! - закричал вдруг отец Федор вознице. - Стой, мусульманин! И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег.…

  • Нам пишут больные люди

    Давно ждал, когда они созреют. У советских маразматиков вырабатывается свой сварливо-говнистый стиль а ля Лимонов при смерти: "Ну все таки…