Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

Черемшина

Позднее, сделав несколько шагов вдоль панцирной сетки забора, я понял, кто это – старший Брдзобогатый. Только не отец, а давно забытый брат. Отца я не видел ни разу. Точнее, тот, кто мог мне на него указать, ни разу этого не сделал. Оба брата учились в одной школе, разница между ними не превышала пару лет.

Квасная бочка стояла там же, где всегда, с тех пор, как проложили это проклятое шоссе – за углом, на повороте. Квасовщица спала, положив голову на загорелые руки. Машины, как обычно, перли сплошным потоком, огибая круглую, заросшую сорняками, клумбу.

Брата я знал совсем плохо, и почти забыл, что он существует, и даже выглядит по-прежнему узнаваемо. Теперь я сомневался. Кто же из них сказал «родёмая», достав из кармана коньячную бутылочку. Стограммовую. В нее был налит домашний самарик. Самогон, или «самжене», говоря по-украински.

Он даже поцеловал ее, чмокнув губами этикетку, и вымолвил: «Родёмая». Кто он? Брдзобогатый или его брат? Этот, что прошел мимо меня сейчас, или тот, что умер два года назад, опередив своего соседа по подъезду почти на полгода? Будь жив Сермяга, он бы тоже не припомнил, кто мог сказать «родёмая». С тех пор прошло тридцать лет.

Когда-то такие цифры имели отношение разве что к Великой Отечественной, и никто из нас не мог представить, что проживет столько лет после заурядного похода на «Студягу» – студенческий пляж, пустынное и нечистоплотное место, где время от времени появляется Жора-Пидорас с неизменной шахмантной доской и колодой карт.

Климат изменился до неузнаваемости, словно земля и небо находятся в разных местах. Сегодня, 18 сентбяря, еще «одиннадцати нет» (время открытия винных отделов), а на улице уже +27. Короткого ночного дождя как не было. Лужи высохли. Кирпичные стены, асфальт – все сухо и поблескивает. Сухо шелестит все еще зеленая листва.

В центре газона (раньше здесь играли в футбол, в одни ворота) зияет желтый квадрат, но не от песочницы. Чего-то явно не хватает, только не пойму чего… Ну, конечно – пропал пивной ларек. Почему-то его исчезновение представляется, как взлет корабля инопланетян. Я никогда не видел, чтобы кто-то покупал в нем пиво, и пил его поблизости. Зато, исчезая в ларьке, и появляясь из ларька, частенько мелькал один безымянный субъект (тоже в нашей школе учился), которого мы называли «лысый жирный пидорас». Такой вполне мог быть агентом галактического гоминтерна. С веселым, подвижным лицом, и сракой, дрожащей под трикотажем спортивных штанов…

О павильоне – НЛО напоминал исключительно песочный квадрат в обрамлении зелени, про которую без энтузиазма говорят «плюнь, и вырастет».

Брдзобогатый тоже выглядит сухо, как заспиртованный. Может быть, он вылез из квасной бочки, просидев в ней все эти годы? Откинул люк жестом кинотанкиста, и появился «дыша духами и туманами», а продавщица, как полагается в таких случаях, погрузилась в необъяснимый сон.

Совершенно верно, как заспиртованный. Возможно, это оптический обман, вызванный недостатком влаги в атмосфере. Другое дело зимой и поздней осенью – воздух насыщен испарениями. И предметы, впитывая сырость, разбухают, выглядят потнее, силуэты становятся гуще и значительнее.

В туманности Сермяга выглядел гигантом. Казалось, его пористое туловище раздувается на манер морского ежа, поглощая даже выхлопные газы. Зато Брдзобогатый с лицом и губами цвета шпаклевки, под удлиненным венчиком негустых светлых волос, смотрелся, как подсушенная затяжною жарой, городская мумия. Он покинул квасную бочку, когда закончилось действие бальзама «Родёмая». Меня передернуло от мысли, что он направляется к подъезду, где те, кого он ищет, уже не живут.

На миг шоссе опустело с обеих сторон и я поторопился его пересечь.

Глиссерная, 12 – автомастерская. Но напротив, но нечетной стороне нет никаких построек, кроме той самой кирпичной «параши», куда исчезал Сермяга во все времена года. Вот она – Глиссерная, 13. еще один «случайный» адрес. Восьмая башня Сатаны, не похожая на башню.

Кто еще, кроме него, был способен так загадочно произносить вслух бессмыслицу, повергающую в дискомфорт и тоску самых невозмутимых собутыльников? Произнося вслух те или иные вещи, которые говорить неудобно, он не растолковывал их тайный смысл, но, напротив, зашифровывал его до какого-то смертельного отчаяния, похожего на диагноз неизлечимой болезни.

Увидев плакат с лозунгом «Отстоим завоевания Октября», Сермяга неритмично и отчетливо процедил: «А понадобится, мы и ноябрь завоюем». И моментально отравил этой фразой каждого, кто находился рядом, в тот далекий осенний вечер, когда в сердцах темнело не после заката, а после 19-и часов. Не считая ресторанов, где солнце не заходит до 23-х, а для некоторых граждан продолжает светить даже после полуночи.

Позапрошлый «ноябрь» Сермяга не завоевал. Его путешествие в неизведанное стартовало 26-го сентября позапрошлого года в «горсаду», рядом со старым дворцом пионеров, где уже много лет находится база кукольного театра.

Сермяга улетел к иным мирам, а нам осталось разглядывать либо то, что уцелело и знакомо с детства, либо припоминать, где находилось и как выглядит то, что исчезло навсегда… А что, если не навсегда? И надолго ли покинул эти места Сермяга?

Совсем недавно, в начале лета был интересный случай. Старого фантаста Роберта Шекли пригласили на конференцию (или книжную выставку) в Киев, а он, уже глубокий старик (я даже не знал, что он до сих пор жив), заболел, и чуть не умер. У него есть повесть про то, как разум потенциального безумца разделили на четверых, чтобы он не чудил. Зачем далеко ходить – мы не раз обсуждали это с Сермягой. У нас в городе живут четыре урода, которые друг друга не переваривают, но идеально дополняют. Шапорин – сочиняет музыку и алкоголик. Егоров – играет на саксофоне, и наркоман. Третий – питурик и ни на чем не играет, это конечно, Азизян. Четвертый известен значительно меньше – Голицын, всю жизнь изображает мачо и Дон-Жуана, но собирает марки, как закомплексованный школьник-очкарик. Марки и научную фантастику. Егоров – баптист, Голицын – буддист, Шапорин с Азизяном верят в существование высшего разума. Все четверо важничают и гордятся какими-то несуществующими достижениями. Каждого из них вам опишут одним словом – «пиздопротивный». Это счастье – что они так и не смогли объединиться в единый чудовищный мозговой аппарат, и осуществить свои замыслы в искусстве, политике, тем более, в области половых отношений. Тем более обществу повезло, что у них нет детей.

У Шапорина есть электрическая физгармония, у Голицына – альбомы с марками, у Азизяна – вибраторы и DVD группы «Тату», а у Егорова – саксофон и стопка евангельской литературы. Правда, к Шапорину время от времени является «дочь» - то из-за границы, то из-под ванны или еще из каких-то мамлеевских сфер, которые он не уточняет. Кроме того, у каждого из них имеется старший брат, более-менее правильный и тяготящийся таким родством человек. Все четверо – антисемиты, но (это даже хорошо) не способные сплотиться в организацию – мешает самомнение. Вот такой Шекли. Я даже фразу оттуда помню: «А Лумис занялся сочинением песенки».

Что должен испытывать Коршун, зная о наклонностях своего братца-Азизянчика? Как сверкал глазами на переростка Голицына его брат-инженер, это я сам видел. Сочинитель песенок Шапорин жалуется, мол, звоню брату-адвокату, хочу приехать к вам, в Одессу, а он мне в ответ «а я тебя приглашал»? Сказать такое ему – Шапорину, композитору от б-га! Сермягу тоже похоронил брат. Скорее всего, переждав траурный карантин, он распорядился и квартирой.

Я не видел, как он лежал в гробу. Стенки были слишком высоки, а подойти ближе, и заглянуть, я не осмелился. Как себе это представляете?

Я видел только священника. Сообразим, что хоронят кого-то из Сермягиного подъезда, я обошел вокруг дома, и стал наблюдать за панихидой почти с того же места, где мимо меня прошагал Брдзобогатый. Панихида длилась недолго. Оркестра не было. Павильон – НЛО даже, кажется, работал в тот день.

Собутыльник Штепа садился в микроавтобус. Рубаха на нем была надета не траурная. Гроб понесли на плечах, как в прежние времена. Да его и нести было некуда. Катафалк с поднятым люком стоял совсем рядом. Гроб взяли за края, как корыто, и быстро задвинули внутрь машины. Обе машины – микроавтобус и катафалк выехали со двора, повернув направо, через узкий проход.

Значительно позднее, и то не мне, а другому человеку, удалось прочитать милицейский рапорт, где фигурировал труп, «статура худорлява». Вроде бы он. Не похмелился вовремя, как говорят в таких случаях любители гладких объяснений. И все-таки, со временем, я начал задумываться, не ради меня ли, зная почти неизменное время моих прогулок, была разыграна сцена этих похорон? Они могли рассчитать, что я услышу пение батюшки и, влекомый любопытством, будут вынужден заметить гроб. Далее, скорее всего они, скрывшись из виду, повернули за девятиэтажку, и – по домам, вернее, к столу, отпраздновать удавшийся розыгрыш.

Возможно, такими теориями я пытался подготовить себя к приступам тоски по этому необычному, и в то же время, очень типичному человеку 70-х годов. Одно дело, когда тебе чего-то не хватает при жизни, другое дело – когда тот, кто губил себя у вас на глазах, исчез навсегда.

Я много раз собирался позвонить, да так и не решился. Убеждал, убеждал себя, мол, надо забрать архив, спасти рукописи, фото… Прошел год. По распахнутым среди зимы окнам, и стройматериалам на балконе стало понятно, что в квартире делают ремонт. Значит, уверены, что прежний хозяин в нее не вернется.

Если когда-то он сумел своим гипнотическим взглядом заморозить строительство второй очереди ликероводочного завода у себя через дорогу, так неужели он не сможет остановить осквернение собственного дома?

Бетонный остов, андроповская готика так и осталась стоять как мемориал сермягиного могущества. Сколько же сил, (и каких!) тратил этот реакционный романтик, останавливая время без помощи потусторонних сил? Мы оба ненавидели любой прогресс. Чего только не было среди наших лозунгов. «Смерть молодежи!» и все такое.

Ремонт сильно смахивал на ритуальное надругательство над жилищем диктатора. Оконные рамы даже не вносили вниз на помойку, их выбрасывали прямо вниз, в траву, словно это были рамы от портретов всеми проклинаемого злодея. Злодея, так злодея. Злодей был одним из последних мужчин, которые умеют носить зимой шарф и шапку, которым идет курить сигареты без фильтра… А в остальном это был чудовище. Волосатый младенец в прозрачной ванне.

Странное сочетание изношенности и младенчества не первый раз наводило меня на мысль о метаморфозе. Об элементарном превращении. Из проспиртованной куколки вылупилось нечто новое, и обитает теперь в другой, более подходящей ему стихии. А пьянство, это так – «страх перед выходом на сцену» в новом обличье. Недаром он внимательно слушал рождественский рассказ Набокова, про какого-то Слепцова и бабочку. Он даже пересказывал его мне, и я собирался выяснить, что это за рассказ, да так и не выяснил.

Недаром, нет, недаром однажды Сермяга произнес, глядя мимо меня, …он всматривался в одну из «волшебных стен», причем так, словно она была не просто прозрачной, но исполнена одному ему видимых образов и комбинаций. Взгляд его то загорался, то как-то тупел и, наконец, он вымолвил задумчиво, но без колебаний: «Да…рано умер Юрий Владимирович Андропов».

Это был голос медиума, которому нечего прорицать, потому что он и так все знает. Точнее, не все, а только – слишком поздно. Магазины закрывают слишком рано, а открывают слишком поздно. Вместо чувихи, пообещавшей вместо работы приехать к Сермяге, в восемь утра является бухарик из соседнего дома. С двумя черными ведрами – им перекрывали воду. Из-за этого многие люди и предметы занимают не свои места, и портят вид, портят жизнь себе и другим.

Например, грузовик с прицепом встал на повороте, и заслоняет дорогу так, что не видно, сколько машин несется по шоссе. Сунешься переходить – собьют, раздавят к Чортовой Матери!

В Америке, и это данные 70-го года, ежегодно бросают, где попало, 6-7 млн. машин. Вот бы обрадовались наши рядовые граждане, если бы каждого из них во сне джинн перенес и усадил за руль такой вот брошенной машины. Уже тогда – в юбилейном ленинском году. Об этом они могли лишь мечтать. Могли мечтать.

Сермяга полушутя доказывал, что дурные газы выходят из человека, как следствие неумелых попыток материализовать своего внутреннего демона, чтобы тот исполнил какое-нибудь желание. Но вместо чувихи, согласной прогулять работу ради Сермяги, в восемь утра появляется бухарик с двумя ведрами: Саня, у вас вода есть?

Говорят, седой субъект с двумя пекинесами на поводке отвечает в органах за прослушивание телефонных разговоров. В сермягином парке было бы все наоборот – два пекинеса прогуливали бы на поводке одного чекиста, а он бы старательно пытался прочитать мысли других людей по цвету и форме, оставляемых ими кучек.

Для инсценировки похорон мой друг выбрал красивейшее время года. Ну и еврейский Новый Год, он ведь тоже выпадает на эти дни, плюс-минус несколько из них. В отличие от арийского, хмурого, как ночной полустанок.

С исчезновением Сермяги пропал и Штепа. Спросить не у кого. У Штепы голова упругая, как грудь под футболкой. Кажется, если ее, эту футболку задрать или стащить, под ней окажутся две такие же вибрирующие головы.

Похоже, за деревья взялись, как за интеллигенцию. Рубят и рубят. Курс на омоложение. Меня напугал, даже скорее озадачил громадный пень на углу у Водоканала. Видно корни под землей продолжали питать этот обрубок шикарного дерева, посаженного явно при Сталине, чтобы с его ветвей свисали отчаявшиеся секс и нац-меньшевики. Пень не был мертв, по краям зеленели молодые побеги. Но самое главное – на нем спала странная, словно ее нарисовал Дали, кошка. Я принял за кошку желтый гриб-паразит.

Столько разрозненных событий магического порядка, необъяснимых фактов, причем таких, что перестанут волновать минимум через несколько лет. Появление грибов на стволах тополей – раз. Появление дат на фасадах относительно новых зданий – два. Можно, конечно, сказать, что мы их просто не замечали раньше, не до них было. Появление Брдзобогатого из бочки – три.

Сухой, в одежде, а как же квас? Но и вампиры из пепла в зарубежном кино появляются почему-то уже одетые в плащ, в костюм. Любопытно, сколько пакетов шипучки можно было бы продать нашим людям, объясняя, что размешав ее в воде, они смогут получить импортный плащ или костюм, хорошие, модные плавки? Об этом мы не узнаем никогда, потому что «жизнь невозможно отмотать назад». Жаль, конечно. Например, растворимый аспирин, которым угощали своих здешних подхалимов иностранцы, вполне сгодился бы для такой аферы. Раствори, выпей, а потом стой, расставив ноги, и жди, когда твою мошонку приятно сдавят стильные плавочки с рыбкой и эмблемой 007 на бляшке.

Конечно, никто не хочет наслаждаться чудесами, когда вокруг с таким азартом экспериментируют с иконами, причем с самыми дешевыми. Родил после пятидесяти – вот это чудо. А мне даже не является во сне Сермяга с банальными словами «не верь, что меня нет».

Последнее время он ходил с кусачками, модничал. Откусывать проволоку и сдавать ее в пункты приема было модно среди сбитых с толку мужчин нашего поколения. Если он вернется, то уже с усовершенствованной клешней, способной отделить понравившийся Сермяге кусок от чего угодно… В его подъезд, я видел, заходил человек в черной кепке, с бородой, в очках и с рюкзачком…Что-то вроде раввина. Зубной врач, вместо шприца с новокаином, сунул больному в рот живого скорпиона. Столько чудес…

А тут еще Морской Епископ! Я их не видел лет 13, с той нашей выпивки на поплавке. Тогда, они, двое, выскочили из водянистой темноты прямо на палубу, где сидели мы с Юликом Фогелем и бухали на каких-то ящиках. Выпрыгнули, как в кинопленке, прокрученной с конца. Но, что характерно – сухие, и никаких брызг. Словно не из Днепра, а завернули с суши, где их ждут квасные бочки.

Те два совсем не были похожи на рисунок в учебнике природоведения, однако и этот экземпляр выглядел совсем иначе.

Я скормил портовым собакам все, что принес – и хлеб, и колбасную кожуру, и косточки. Вытираю руки салфеткой и собираюсь уходить, подхожу к урне, чтобы выбросить грязный пакет. А уходить не хочется. Тянет к причалу. На тот угол, откуда хорошо видать узкий пролив, ведущий в Кривую бухту. На другом берегу красиво меняют расцветку листьев уцелевшие деревья. В. рязный пакет. пляр выглядел совсем иначе.

лемой 007 на блящремени было около часу дня.

Я посмотрел в воду, а там…плавает пустой, но сохраняющий форму светло-коричневый бурнус с фиолетовым отливом. Держится вертикально, размером с елочного деда мороза, и кивает пустым, островерхим капюшоном, медленно поворачиваясь, и отдаляется почему-то против течения. Полы халата держатся прямо, словно в карманы положен какой-то груз. Собаки делают вид, будто не понимают, что происходит. Солнце просвечивает воду сантиметров на семьдесят.

Стало тихо-тихо на усёй зямли.

Пор реци далёко рушники плыли.

Особая тишина устанавливается в такие минуты для избранных, тех, кому предназначено это зрелище. Драгоценное безмолвие – словно промежуток между пьесами на редкостном фирменном диске. Нездешняя, неосквернимая пустота, необходимая для недоступных, кому не следует «четырех локтей Галута».

Допустим, я всю жизнь, постоянно, трезвый, и под градусом сохраняю готовность к подобной встрече, жду их появления где и когда угодно (на странице школьного учебника), хотя они мне никогда и ничего не обещали. Но чего от меня ожидают Морские Епископы?

Тут без ста грамм не разберешься – а водку, как и Днепр, всю не выпьешь. Тем более, в одиночку. С другой стороны, чем еще заниматься, если почти все «поуезжали»? Вопрос, адресованный пустой автобусной остановке, где автобус останавливался последний раз при жизни Джимми Хендрикса.

Когда-то вас раздражала формула «кино, вино, и домино». Хотя вы ходили смотреть новые фильмы, не отказывались, и даже пробовали «забивать козла» с матюкливыми рабочими, которые никогда не признают вас своим.

С трудом произносим «любимый кинотеатр». Сносят любимый кинотеатр. Долгие годы его разрушение связывалось разве что с цунами, или прямым попаданием бомбы. То и другое для здешних мест вещи невозможные. Зато мужчины с голосами, словно дудят в волынку из живой мошонки. Мужчины лысые, в бородках, но с живыми матерями с завивкой на голове – они выросли, никуда не исчезают, просыпаются вовремя и выходят на улицу, где их уже ожидает машина с водителем.

Кинотеатр перестал работать. И в него перестали ходить. Потом те, кто перестал туда ходить, начали умирать. Сначала опустел экран, затем скамейки в зале, потом сиденья в трамваях, и наконец, смолкли голоса за дверями квартир, беспощадно распахнулись форточки, выветривая остатки дыхания тех, кого больше нет, сурово повисли совсем чужие балконы. Меня окончательно взяла в кольцо, обступила другая, отвратительная жизнь, и чтобы она мене не одолела, сгодится что угодно – и бочка с Брдзобогатым, и волшебная лампа с Морским Епископом.

Плохие фильм (производство АРЕ) располагали к выкрикам из зала. Теперь эти крикуны (робкие хулиганы) подают голоса из-под земли, в ночном кинозале матвеевского кладбища («Еби ее, пока тепленькая»! – советуют они Ромео). Там теперь находится ихнее drive-in movie. Кто зажимал потные плечи подруг, пощипывая предплечье со следом от прививки – все уже там, и смотрят любимые фильмы сквозь полиэтилен.

Четверг.23.06.05. Главное наблюдение. В магическом гнезде Сермяги стартовала другая жизнь, там поселились новые люди. Между балконом и окном кухни подвешен «кондиционер» - чтобы отпугивать злых духов.

Я хорошо представляю полупрозрачную (в лунном свете) студенистую руку Саши с клещами-кусачками, перерезающую провода питания этой неуместной для такого места машины.

Я после заката приплелся туда

И к виселице подошел.

Послышалось будто бы «куд-куда»

И тлеть начал вроде бы пол.

Едва завершится последний закат,

Начнется вечерний сеанс.

Раскроет ворота невидимый ад.

И выпустит Дьявольский Военкомат

Лемуров, Шайтанов, Шимпанз…

Совершив обрезание нечестивых проводов, Сермяга, леденцово-прозрачный в лунном свете, займет привычное место на балконе (как все нормальные люди, он, по крайней мере, на словах, боялся высоты) и взмахом студенистой руки откроет шествие тех, кому этот город принадлежит на самом деле. Ужас детей (гиперактивных и в 43, и в 60 – пока мама жива, мы все никак не наиграемся) двинет со стороны Дубов к жертвенным алтарям площадей. На этикетках бутылок, словно это «портретики дориана грея», сквозь принтерную иностранщину начнут проступать названия священных напитков. И безгласное существо, раз в год, скачущее прыжками мимо Синагоги к Дому Водников, доскачет таки до ступеней с колоннами, чтобы жестом воздетых к звездам перепончатых пятерней объявить: «Водники! Сермяга вернулся».

Я пришел на вокзал, чтобы встретить закат, прогуливаясь по всегда безлюдному в это время перрону. Привокзальный ресторан «Турист» уже успели снести, как убрали перед этим статую Ленина. Кому он мог мешать? На чьем пути к земле обетованной высился он непроходимой газовой камерой? Разве что на пути шести миллионов единиц личного транспорта, снующих без цели в сгущающихся сумерках? Через полчаса в Данвиче стемнеет. Но зажгутся мириады огней и огоньков, словно слабоумные скорбят о гибели в катастрофе своего кумира.

Думая об этом, я и не заметил, что в полусотне шагов светится предмет, который остался на прежнем месте, несмотря на исчезновение множества вещей, напоминавших о том, что было в прошлом.

Я направился к нему, уже различая в окнах киоска обложки журналов и открытки. Издалека они казались прежними. Но по мере приближения шаги мои делались медленнее. Печальные мысли еще толкали меня к ларьку, где, казалось, даже продавец сидит тот же самый, но инстинкт подсказывал – не присматривайся, не приближайся, иначе увидишь и прочтешь то, от чего тебе станет еще тоскливее.

Точно так же выглядит финал картины «Зомби, подвешенный за яйца». Расправившись с ожившими обитателями склепа, уцелевшие девушка-медиум и местный психиатр появляются из люка с отодвинутым надгробием. Фильм следует посмотреть не один раз, чтобы уловить, почему так неряшливо, халтурно сделаны фигуры упырей – потому что эта победа над ними людей условна, а схватка в подземелье инсценирована, как в театре юного зрителя. Но представим, что мы смотрим этот фильм впервые.

Вот в утренней дымке бутафорского павильона появляются измученные фигуры героев. В это время к воротам кладбища подъезжает полицейская машина, из нее выходит белокурый мальчик, так же не тронутый плотоядными зомби. Увидев своих спасителей, он бросается к ним навстречу. По мере его приближения, выражение облегчения на лице девушки за доли секунды сменяет недоумение, потом тревога…и наконец, изображение – лицо ребенка в прыжке, замирает. Раздается вопль, и звучит невыносимо тягостный, мрачный рифф, который я столь обильно использовал в моих радиоспектаклях.

***

Луна над балконом Сермяги, словно единственный прожектор, щедро и равномерно покрывала ночные тротуары светящейся прохладой. А по ним с народного гулянья шагали утопленники и покойники в белых и малиновых кружевных сорочках, все, кто притворялся мертвыми на протяжении последних лет. Толпы победителей заполняли разломы улиц, бродили между домами, отыскивая двери отобранных у них квартир. С террасы от резиденции иностранного священнослужителя взвился в воздух и с воплем рухнул вниз охваченный пламенем силуэт, а чуть погодя его путь повторили пылающие комочки поменьше.

Под балконом образовалась горстка прохожих, кое-кто из их числа был связан с Сермягою лично – «николкин папа», утопленный в Гандоновке, но всплывший на 9-е мая, по слухам, прямо у лодки с ветеранами, синячка Мара в потрескавшихся сапогах-чулках, даже некто Крыницын в синем плаще-болонья, с треснувшим черепом и лицом Гоголя. Люди исчезнувшего века подходили к дому на Глиссерной своей тогдашнею походкой, не изменившейся за года, пока их никто не видел, а узнав среди живых, не поверил бы, что это они самые.

Сермяга смотрел с балкона вниз, но взгляд его был устремлен не в толпу, а на бетонные сваи мертвой «ликерки», белевшие через дорогу. Он дважды щелкнул кусачками, и внизу запели «Черемшину». Сермяга втянул и снова расширил ноздри, он ожидал услышать другую версию этой песни, где югослав при переходе в более молодежный ритм, покрикивает «хоп!...хоп!»

Октябрь 2005.

Tags: проза, рассказ2005
Subscribe

  • Осень '98

    Двое обсуждают старое кино по теме, только что изданное на Западе. Фильм немой. Посмотрели, Граф? Прекрасная картина, если бы не идиотский…

  • HBD

    Даже в любви к Simon & Garfunkel советский человек оставался патриотом, а патриот - советским человеком. Идея изучить, заплатив пятнашку (а то…

  • HBD

    Адаменко пережил Леонида Ильича, при котором был у нас замечен, востребован, стоил денег, а потом, так же надолго, уценился, разонравился,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments