Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

  • Music:

Прощание с погибонцами


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ДВЕРИ
Волны, которых не было, колыхались, словно клеенка, скрывая горизонтальный выход на террасу иного мира. Днепр был гладок. С другого берега, из каштановых зарослей ликвидированного пляжа нас разглядывали гигантские насекомые, готовые сожрать кого угодно, если появится катер.
Меня, словно вратаря в пустые ворота, то и дело отбрасывало к раскаленному киоску, под которым, в короткой тени, голосом артиста Солоницына декламирует стихи человек с темной кожей индуса:

Я вернусь сотни раз отпетый
Сквозь газетную брань и лай.
Благоденствующие эстеты,
Как рванет ваш кашерный рай!
. . . . . . .
А в бараке прокуренном Галича
Мне поет аспирант МГУ.
Он этапом вернулся из Нальчика,
Его мертвым найдут на снегу.

Я вернусь, будут гости вежливы,
Ну а если попросят спеть,
Я, конечно, спою про Брежнева,
Про пшеницу спою и про медь.

Я гостям улыбаюсь, радуюсь,
А в сознании бьется одно –
У свободы короткий радиус,
И распахнуто в ночь окно.

Он размахивал смуглыми руками, готовый подхватить брошенный ему неизвестно откуда трос, делая вид, что не замечает, как мы стараемся не смотреть на его исполосованные шрамами запястья.


Наше молчание длилось десять условных минут. За это время можно отойти шагов на двести, и примерно столько же длилась переправа на другой берег.
Серый первый решил, что это неправильно, и нарушил молчание.

– Про сорокалетних малышей ты это верно подметил. У меня в подъезде одному мама до сих пор ногти стрижет.

– Да ты что!

– Ну да. А жениться не разрешает. Он у нее жирненький такой маланчик. Из тех, что внезапно сбрасывают вес, а потом обратно – кабанеют. Скандалят, понимаешь, круглые сутки. Северный все успел до сорока двух. – добавил он, уходя от действительности, и пояснил, - я тут читал, что он с тридцать восьмого года…

– Северный?

– Рассказывают, его грозились зашить в дерматин, если не будет петь. Это я, старый, к тому, что у тебя обивка на дверях поменялась. Я прав? Сам менял или кто-то? Дверь легко испортить – берешь столовое яйцо, вытягиваешь содержимое, и этим же шприцом впрыскиваешь его под дерматин. Вонизм гарантирован.

– Это одно яйцо. А, прикинь, целый покойник, разлагающийся под внешне респектабельной обивкой. Возможно, так и делали – пытали. Слишком много записей, где отчетливо слышно, что его тошнит от материала, который ему приходится исполнять. Так и чувствуется атмосфера взаимного отвращения солиста к лабухам, нанятым  подыгрывать ему либо за кир,  либо за минимальный, чириковый парнус, лукавство организаторов подпольной записи, и чванство влиятельных зомби, якобы жаждущих, когда им посвятят ту или иную вещь.

– Связался с нехорошими людьми.

Зайцеву эта тема явно не по душе. Зачем издеваешься? – говорит его взгляд и озабоченные движения рук.
Мы уже мысленно покатались на детском автодроме, проплыли, «дали отчие окинув», в лукошке колеса обзора, которое в детстве все путают с чертовым колесом, хотя это совершенно разные аттракционы, и траектория у них разная. А в данный момент декорации медленно вращаются вокруг нас – мы оккупировали детскую карусель, и скорость, с какой она движется, нас только раздражает. Выпито достаточно.

Похоже, Зайцеву совсем противно меня слушать. Думается мне, не ему одному, но рядом больше никого нет.

– Ты глянь, старый! Сколько машин. Гуляли мы по Зелику – район глухой, десяти утра не было. Каждую минуту пять-шесть штук шпарят мимо. Поселок будто вымер, в переулках ни души. Ничего понять нельзя. Кто к кому туда может ездить в такое время, ебать-копать? Или они так хотят полюбоваться на ту будку, где сидел «высоцкий»? Ничего понять нельзя.
– СССР, старичок, наша родина. Оттуда и тянется привычка ездить, ездить и еще раз ездить как можно дальше и к наиболее отдаленным родственникам…

– Забираются в такие края, где вурдалаки покусают и никто не осудит, я хотел сказать, не заметит. Ты думаешь от чего им прививки делали? Между прочим реплика из «Зомби-2» не первый год служит эпиграфом к моему радиоспектаклю:
«Whatever it is, It makes The Dead Stand Up and Walk!» - продекламировал я, и тут же осекся.
Едва только второй раз за день прозвучало слово радиоспектакль, как мой друг Зайцев напрягся и даже, как мне показалось, брезгливо фыркнул.

– Это советская власть сводила их с ума дефицитом, вынуждая рыскать в поисках лишнего и ненужного с алчностью парашного питурика – сосать, сосать и еще раз сосать, хотя оно уже в него не лезет! Ибо все необходимое для жизни валялось буквально под ногами, его выдавали практически бесплатно: На! Только не ной.
Зачем столько машин, ведь это не порнография. Или опять «дяде, теще и жене, и на всякий случай мне», как пел закованный в дерматин Аркадий? Семья начинается хуевей, чем родина, семья начинается там, где привыкают к запахам, выправляя баланс между вонищей и духами. Но – если через порнографию и стираемые раз в полгода джинсы хотя бы заражали трипаком, то нынешние ведут себя аккуратно. Мало давят!

Зайцев снова хочет возразить, но лишь нервно сбивает пепел, проглатывая крик негодования.


Для чего все эти дорожные знаки, светофоры, старичок?  Где известия типа: десять Тарасиков, пятнадцать Оксанок, двадцать три Юльки, один Абрам? И все размазаны по шоссе как фруктовая маска по лбу молодящейся завотделом. Я слышал, их теперь и на сраку накладывают. Омоложение асфальта с помощью того, что детишкам уже не понадобится – мозгов то есть. Сколько кукол и лошадок сэкономим! С карусели можно будет не слезать часами – никто не придет. Давилово должно быть возведено в ранг языческой доблести. Бамперы («буфера» теперь не говорят, ты в курсе?) в мозгах, радиаторы в клочьях скальпов. Метко стреляет багровый кетчуп. А духовенство как обрадуется – панихида, исповедь. Прикинь рыбу к носу, что они будут рассказывать попам! Душегубка тоже, кстати, автомобиль, Сергей Павлович.
Думаешь, почему дети так любят рулить грампластинками? Да потому что мечтают давить себе подобных. Пусть не стесняются. Пускай поймут, что плевать надо строго в колодец, ибо лужа – это святое. Лужа, это, можно сказать, миква тех, кому не полагается ее иметь. В лужи мочится только скот, да и то за городской чертой. Человек лужи не оскверняет. Для этого есть углы и столбы.
Должны гордиться… Живет у меня приятель в Приазовье (не совсем там, но это не важно), пятый год скрывает, сколько отмусолил местной общине за лицензию давить кого попало, включая единоверцев (там у них сложная конфессия, долго объяснять). Пять лет – ни слова. Хотя знает, что я знаю. И сколько его помню, всегда мне было ясно, что именно без этого он жить не может. И, собственно, не должен. Из него попросту не мог вырасти другой человек (однажды местный староста назвал мне его подлинное имя, и я охуел) – я наблюдаю его с конца семидесятых годов. Видел его пляшущим под песни из «Соломенной шляпки». Мамаша якобы не хотела его рожать – уберите эту гадину и т.п.  Там что-то родовое, по типу проклятия, связанное с длиной языка и формой члена. Он не переваривает оружие – копья, кинжалы. Впрочем, огнестрельное тоже. Но давит лихо. Потому что таки «изведал всех достоинств колеса». И прибыль чует за версту.
– А твой кретинозный дружок Азизян не пытался водить машину? Я имею в виду… с таким глазом?

– Уроки автодела он по-моему посещал. Забудем. Ведь мы находимся в одном из тишайших мест на планете, где круг на детской карусели равен кругосветному путешествию. Машин почти нет. Деревья вымахали выше домов. Дома максимум пятиэтажные. После семи вечера тишина, и отлично виден закат.

– Ты себя уговариваешь или меня?

– Но Азизяна за рулем я не видел, кажется, его никто не видел за рулем. Нет. Правда одно время он что-то рассказывал про дядин мотоцикл. Мотоцикл того дядьки, что повесился в Хмельниках. Но не мне, а Данченко с Москвой. Оба теперь – курочки. Да не смотри ты так! Я только хотел сказать, что их здесь нет.


Tags: погибонцы, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments