Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Category:
  • Music:

Прощание с погибонцами


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

SOUL KITCHEN


Если бы на указателе жильцов стояла моя фамилия, я бы чувствовал себя уверенней – по крайней мере ориентир, место, куда я всегда имею право возвратиться. Но жестяную табличку не обновляли  не чуть ли не с андроповских реформ. Сквозь последние хлопья зеленой краски сквозила ржавчина. Теперь уже все равно, что они изначально перепутали подъезды, и моей фамилии никогда не было в этом списке, который так похож на расписание автобусов, чье рейсы незаметно отменили.  Кто-то подметил – люди исчезают, миражи остаются. Маршруты есть, но транспорт по ним больше не ходит. Фильм давно не показывают, а кто-то по-прежнему торопится, боится пропустить свой сеанс. С такими людьми всегда интересно поговорить, но после общения тяжелым грузом ложится на душу недосказанное.
    Мы могли расстаться часом раньше и часом позже, прощание могло быть невыразительным и недолгим, скомканным – вот самое подходящее слово. Я нормально дошел, если не считать приступ тревоги – мне вдруг показалось, что я где-то забыл свою кепку, когда ветер взъерошил мне волосы на эстакаде, с которой хорошо виден закат (домой я пошел не сразу). Кепка висела на одиозном гвозде в прихожей, а под ней  белый пластмассовый аист на ниточке – сувенир от Зайцева эпохи, когда траур по Элвису и Марку Болану перемежался вялой пропагандой Секс Пистолс. «Время надежд, время тревог», принято называть такие периоды в печати.

   
 
Ничего не пропало. Фотография Роллингов – дар щедрого Стоунза, выглядывала из-под зеркала, куда мы ее засунули  в августе 76-го, отметив двадцатипятилетие ее хозяина. На обратном пути, сразу по выходе из подъезда я ебнулся в котлован и едва не сломал себе шею. Роллинги от Стоунза служили хорошей иллюстрацией к частушке про хунвейбина и портрет.

Все на месте – и миражи, и люди. Я проснулся глубокой ночью вполне трезвый и готовый начать новую жизнь. После чашки крепкого чая, я мысленно раскрыл тетрадь, и стал фиксировать реплики, которыми жонглировало во сне мое усталое воображение.

– Я понимаю людей, пропивающих квартиры. Они, может быть, сами не знают, ради чего это делают, но я не осуждаю их строго. Пьяница заправляет алкоголем свою машину времени, чтобы всего лишь перенестись к другим мирам. Сколько бы ни пропивал человек, сколько бы он не гадил, от любителей смотреть на жизнь трезвыми глазами, выискивая здоровые радости, вреда больше.

Зайцев поднял глаза, и, после паузы, улыбнулся одобрительно.


– Ты наверняка общался с дизайнерами, Серый. Они следят за такими как мы внимательней старых добрых органов. И когда похоронная фирма Палермо и сыновья уберет твое тело под землю (под водой оно уже побывало), доверив его червям подземным, черви наземные займутся переделкой твоего жилища с учетом пожеланий нового хозяина. А новые хозяева привередливы словно какой-нибудь «полубезумный педераст из Русского балета». Уверяю тебя, кланы потомственных живописцев и архитекторов – прощальный сюрприз от совдепа, сувенир похлеще курортного триппака и стройотрядовских мандовошек, без которых у нас не возвращались, судя по харям новых ветеранов. В общем – черви могильные будут уродовать наши любимые черты, а на поверхности эти орлы будут уродовать память о нас, как уродуют хорошие песни новыми аранжировками их презренные подельники – музыканты.
Циклопические сооружения со шпилями и винтовыми лестницами возводятся один раз, в них залезают как в дубленку – на всю жизнь. Даже если продолжительность жизни паразита – тысяча лет. Я твердо убежден, в здоровом обществе такие аттракционы должны работать по принципу «всех пускать – никого не выпускать»!

Зайцев отмалчивался. Так бывший ученик выслушивает бред пьяного преподавателя.

– Секи, Сережа, разве ты ничего не чувствуешь, не улавливаешь никакого сходства ни с чем? Лично мне это сильно напоминает доступный туризм. Экзотика и риск за профсоюзную копейку. Дешево и сердито как модальная импровизация в джазе. Обезьяне воткнули в задницу шприц, а потом вставили туда же пищик, и, пожалуйста – готово. Майлс Дэвис. «Лифт на эшафот». Наслаждайтесь!

"Об этом надо было говорить людям двадцать лет назад, тщательно разъясняя темные места", 
 мысленно упрекнул меня Зайцев.

"Двадцать лет назад ты пересказывал продавщице из овощного сюжет фильма «Большие гонки»", - мысленно парировал я.

– Они сейчас в один голос твердят одно и то же, дескать, система была неудачная, даже преступная, но как приятно было путешествовать с одним паспортом по всей стране. Хоть сорок отпусков – отсюда и название Сорока Серет Сорок Раз. То есть оплакивают самое ненужное, морально устаревшее еще при царе Ашоке – природу и древности. Поняли мою мысль?

–Ты домосед.

– Безусловно. Как Фолкнер, Державин и Чейз. Но я тебе элементарно могу обрисовать как прибалтийский питурик… назовем его Ионас Тромбонас, ломится куда-нибудь…

– В Душанбе. Я понял твою мысль.

– Или в Самарканд, чтобы отсосать узбеку, прощупывая пальцами, как шевелятся в желудке восточного человека глисты, словно ребенок в животе молодой жены пожилого режиссера. Это не мое, это теперь так пишут.
Потом наш прибалт, «пополнив коллекцию», благополучно возвращается к себе в «город-крепость», где будет голосом Баниониса рассказывать правнукам эсэсовцев, где он сосалс и сколько он глоталс, а те в свою очередь, закончив сценарные курсы, отгрохают фильмец с подходящей музыкой. Поняли мою мысль? Нет, дядюшка Грэй, тяга к экзотике не порыв здорового организма, а гримаса – гримаса больного общества, и  ею по сей день искажены птичьи ебала стервятников-зодчих. Печать дегенерации – союзпечать.

– В мои времена загадка была: записался и не ходишь. – Куда? – В Союзпечать говно качать. Если ты помнишь, у Носова был сосед Миклош. Он не церемонился – шел на вокзал и запрыгивал в первый товарный вагон. Через две недели сеструха получает телеграмму из Сочи – высылай деньги на обратный билет. А потом взял и спиздил у меня джинсы, которые ты видел, я их всего два раза надевал…

Серый растерянно осмотрел свои нынешние штаны, закашлялся, и, переведя дыхание, спросил, глядя мне прямо в глаза: Если не образ жизни, что же ты тогда готов отстаивать, старина?

Я раскрыл глаза, и тетрадь бесшумно захлопнулась. Вместо нее снова возник, сливаясь с размытым контуром окна, единственный листок повести «Город Трехсот Колоколов». Он был горчичного цвета, как кожа на лице того, кто оставил мне его много лет назад, снисходительно предложив написать продолжение. Светало. Буквы машинописи подрагивали на холодном утреннем сквозняке (дверь была открыта) как титры в конце кинофильма:

Когда стемнеет за окном
И все готовятся ко сну
Ко мне приходит старый гном
Послушать вместе тишину.

Мы с ним сидим. Часы в передней
Описывают мерно ход.
Мы подвели баланс последний,
И нам платить. И год за год.

И я размешиваю краски,
И от забвенья в двух шагах
Опять выдумываю сказки
О куполах и миражах.

Больше ничего не сохранилось.



Tags: погибонцы, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments