Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:
  • Music:
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
РАСПЯТИЕ

В забегаловку после десяти утра входишь как к себе домой, хотя она тебе и не принадлежит. Не надо возиться с ключами – дверь нараспашку. Прописку здесь определяют не по паспорту, а по выражению лица, если оно еще не стало рожей. Первое, что я заметил, это тряпку, которой протирала прямоугольный, рассчитанный на компанию стол уборщица с прической «сэссун». Я опознал ее как старый мотив или строчку из Есенина – это был кусок той же самой материи. Только он не пах тройным одеколоном, не было крошек феодосийского табака.

Моему незаметному для окружающих пробуждению предшествовал час с четвертью шумящей пустоты. Слышались только сполохи плохо вытертых записей, как «демоны глухонемые» - кто-то удалил большой кусок нашего разговора, а до конца бобины было еще далеко. Меня посетила типичная в моем состоянии мысль – что если преследовать станут не за разглашение тайны, а за самые банальные подробности? Сходил человек в уборную и проболтался – всю жизнь себе перепортил, трепло несчастное. А «тайны» и «секреты» наоборот – чем громче, тем лучше. Ори с балкона в матюгальник хоть круглые сутки – никто за тобой не приедет. В принципе мы так и живем, лаборанты «почтового ящика», которому грош цена. Мысль надо было отогнать, и я подошел к буфетчице: «Добрый денечек, фроляйн Инга!..»

Курить внутри не разрешали, и правильно делали. Я устроился на классическом месте для перекура, в нише под витриной, отсюда любуются цветомузыкой светофора в ожидании собутыльников те, кому в обозримом будущем спешить некуда. К замогильному шуму в голове начинали примешиваться, вздымаясь и затихая, судорожные подвывы – запись была не вытерта, а размагничена, но не до конца. Их чередование напоминало рев мотоцикла на поворотах и конвульсии утопающего. Городской транспорт в принципе так не шумит. Вспыхнул зеленый огонек, и слова снова стали разборчивы, запись наконец восстановилась.

– Откуда у Стоунза, я имею в виду дядюшку Стоунза, который до сих пор собирает чешские машинки, могли возникнуть подобные мысли в семьдесят седьмом году? Проходной двор, жарища (никогда себе не прощу, что не фиксировал точное время и место его перевоплощений!), а он с пеной, я не преувеличиваю, с пеной у рта молотит: Иисус Христос был был охуенно красивый, фигуристый мужик! Заречье все-таки не Нью Йорк. Но ход его мысли был абсолютно идентичен тогдашним настроениям западной богемы. Согласись, что Южэлектромонтаж далеко не Фэктори Энди Уорхола, хотя называются почти одинаково. Но еще больше меня потрясло то, о чем я рассказывал уже много раз. Точно такая же погода – градус в градус, минута в минуту, та же табачная пена на губах. Идем, идем. Из меня прет изуверская антисоветчина, вот-вот камнем запущу… он замирает и чеканным тоном, как Левитан, подводит итог: а все-таки хорошо сыграл Вельяминов! И это не укладывается у меня в голове всю жизнь. Когда Стоунз успел стать фанатом Вельяминова?! Ведь это не Хемингуэй для твоего поколения, и не Рыбников для поколения наших предков.

– У Стоунза культ Вельяминова, допустим. А у тебя культ Стоунза. Готов поверить в одно и в другое. Но я не верю, чтобы Северного зашивали под дверную обивку, а Высоцкий сидел в собачьей будке на Зеленом Яру. Хеммингуэю я бы поверил, а тебе, старый, экскьюз ми, нет.

– Нет, это ты «экскьюз ми»! Что поделать, если правда не звучит в моих устах правдоподобно – пены не хватает. И это тоже один из симптомов старости. Чувствуя её приближение, Эсэсээсерый мой, человек выходит на угол и стоит, будто это не в городе, а на проселочной дороге. Стоит и пялится поверх легковых машин на фасад бывшего райкома, а ветер треплет невидимую бороду «русского Иова». И поклониться некому, некому ответить кивком головы на такой же кивок. Не берут, не узнают, не зовут, не знают. Подросли новые жители старого квартала, стали чужими, отдалились и разъехались ровесники. Стоит он в двух шагах от родного подъезда, как на паперти, и упивается своей неузнаваемостью…

– Да, картина знакомая, - с неожиданным хладнокровием согласился Зайцев, растрогать мне его не удалось. – С какой стати заводскому пьянице исповедовать культ Жженова, или кого там – Вельяминова? Действительно, «за это можно все отдать».

Лента выскользнула, и катушка завертелась как колесо перевернутого мотоцикла. Больше мы ни о чем не говорили. Пели I Follow The Sun, как всегда старательно. Светофор работает исправно, есть гарантия, что не сшибут. Прежде чем уйти, я снова скрылся за дверью бывшей булочной. Le Roix du Chez Maxime.

Приемный покой детской больницы. Скамейка под липой. Сколько мы на ней философствовали с Азизяном. По вечерам здесь собиралось злопамятное хулиганье, но днем было спокойно, словно в фамильном пруду. Человек с лицом индуса только что пытался взобраться на дерево, он был похож на обезьяну в помятом сером пиджаке. Он был занят серьезным делом – достав из бокового кармана шариковую ручку без колпачка, он что-то писал на полях большого журнала без обложки. Это был итальянский журнал со множеством черно-белых фотографий – Джордж Харрисон с невестой на берегу тропического пляжа, Питер Селлерс и Бритт Экланд в короткой шубке, суд над Синявским и Даниэлем…

– Тарсис? – переспросил меня индус, любуясь своим автографом. – Мы сейчас позвоним Гайсинскому. У него должно сохраниться «Сказание о Синей Мухе». Он не откажет. Ваше стилло. Месье!.. Ах да, это же мое. Возьми на память. Посвящение прочтете без меня.

Гайсинского дома не оказалось. Номер телефона он набирал по памяти, если вообще набирал. Мне было все равно. Я с тоской и отвращением к себе вертел в пальцах шариковую ручку (за неделю мы пропили рублей девяносто). Вдоль одной из граней было аккуратно (вероятно циркулем) процарапано «просьба вернуть Зое…». Дальше стояла совсем незнакомая простая фамилия. Рабочий телефон этой дамы с театральным голосом служил нам для связи.

На обратном пути я купил четыре бублика на последние двадцать копеек. Дома ознакомился с дарственной надписью – «в память о наших веселых похождениях». Виделись мы не в последний, и даже не в предпоследний раз, но было ясно, что наши дальнейшие пути расходятся. Полистав журнал, и обнаружив опечатку (под фотографией Даниэля стояло «Тарсис» и наоборот), я принялся по памяти записывать стихотворения, которые мне читал городской сумасшедший с идеальным почерком. В Заречье это был не единственный поэт, но многие уже поуезжали.

Фея успела коснуться окон булочной патефонною иглой. И они выпали на асфальт, уступив место ржавым, неокрашенным решеткам. Теперь она напоминала палату для буйных. Трудно представить, что когда-то внутри горел неяркий свет, пахло свежим хлебом, а на кассе сидел старый еврей с усталым лицом Шарля Азнавура. Самый надежный и полезный магазин – сколько ни есть у тебя мелочи, всегда можешь за них что-нибудь купить и подкрепиться.

Справа от крыльца сохранилась табличка, проколотая гвоздем. Заказ билетов по телефону. Когда-нибудь исчезнет и она. Двадцатый век подходит к концу. И конечная остановка непонятно где. Но если верить надписи на табличке «касса Аэрофлота находится по адресу пр. Ленина, 23. Гостиница Театральная».

Странно выглядит это гвоздь. Кажется, выдерни его, и у меня в доме сразу выпадет гвоздь-близнец, на котором висит моя кепка.


Tags: погибонцы, проза
Subscribe

  • Sam The Sham Strikes Again!

  • (no subject)

    Every man and every woman is a Star Одна из лучших отечественных картин на тему так называемой "контринициации". Фильм отстаивает…

  • .

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments