Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

ДОНСКАЯ ГОТИКА ПОЛКОВНИКА РОДИОНОВА


ИВАН РОДИОНОВ

1866 - 1940





СЫНЫ ДЬЯВОЛА

Липман вдруг, точно волчок, запушенный невидимой рукой, смешно подпрыгнул, потом закружился по комнате и, наконец, с выпученными глазами, с видом барана, наткнувшегося на непреодолимое препятствие, остановился, как вкопанный, перед своим гостем.

– Скажите, мэтр, – придушенным голосом прохрипел он, – какая же это сила, которой и вы, и я, и все правоверные евреи служим?

Дикис с удовлетворенным выражением на гадко и гнусно ухмыляющемся лице, следивший за всеми движениями своего ученика, спокойно ответил:

– Не горячитесь, Липман, потерпите немножечко.

– Мэтр, – умоляюще уговаривал тот, – но довольно уже играть в прятки. Назовите мне эту силу сейчас. Я хочу знать…

– Говорю вам, потерпите немножечко…

– А кто же этот… Распятый?

– Об этом я вам сейчас доложу… насмешливо осклабившись и показывая из-за толстых губ сплошь золотые зубы, промолвил он.

Но, опустив свою огромную, плешивую голову и посасывая из драгоценного, темно-зеленого мундштука свою вечно потухавшую сигару, мэтр, точно испытывая терпение своего ученика, молчал.

Липман страшно нервничал.

– Распятый… Распятый… – Дикис поднял свое уродливое, искаженное сатанинской усмешкой лицо на Липмана и нарочито вяло, небрежно проговорил: – ну, этот самый… как Его?… Ну, Липман, как Его называют христиане?… Вы же сами знаете…

Лицо ученика на глазах учителя пожелтело, как лимон.



– Бохх…, – с ужасом вращая выпятившимися, как у лягушки глазами, едва слышно, трепетными губами, вымолвил он и, ударив себя ладонями по ляжкам, присел чуть ли не до пола.

– Ну, да… А кто бы вы думали?! Единородный Сын Богов, Второе лицо Святой Троицы… – с той же спокойной сатанинской усмешкой пояснил Дикис.

– Как? – не будучи в силах скрыть своего страшного волнения, но все еще с недоверием вскричал Липман, – Он – Второе лицо?… Единородный Сын Божий?…

– Не делайте шум, Липман! – строго запретил мэтр.


И тут произошло нечто такое неожиданное и тем более дикое, что никак не соответствовало серьезности предметов, о которых только что велась речь.

Липман от удивления даже рот разинул.

Мэтр, мгновенно оторвавшись от своего ученика, с проворством, казалось, несвойственным ни его комплекции, ни его сложению, ни, наконец, возрасту, выскочил на средину комнаты, ударил по глянцевитому паркету каблуками, сперва, выпятив брюхо, не без лихости встал в позу танцора, пошел с высоко задранным подбородком, с застывшей усмешкой на чудовищно-уродливом лице, неся впереди себя свои короткие руки, точно он держал ими даму, начал с неуклюжими приседаниями делать на своих кривых ногах фокстротные круги.

Из горла его вырывались сиплые, перерываемые одышкой, звуки, напоминавшие шипение селезня, часто перебиваемые чисто лягушачьим кваканьем:

"Купите бублички,
Горячи бублички,
Гоните рублички
Сюда скорей!
И в ночь ненастную
Меня, несчастную,
Торговку частную,
Ты поо-жа-а-лей"!

Казалось, что по комнате не без своеобразной, странной фации, выраженной в ужасном уродстве, фокстротными кругами пополз отвратительный, огромный, черный краб. Вот он остановился и снова без фальши в мотиве, но еще с большей одышкой и частым кваканьем засипел:

"Ночь надвигается,
Фонарь шатается.
Я отправляюся
По каа-бач-кам…
Все, что осталося,
Не распрода-алося,
То, я надеюся,
Что зде-есь про-ода-ам".

И опять с мягкими, как бы крадущимися, но тяжелыми притопываниями ногами, передергивая трясущимся животом и плечами, мэтр сделал несколько кругов, мурлыкая прежний припев:

"Купите бублички, Горячи бублички… и т.д."

Опять остановившись и совсем закрыв узкие, длинные в разрезе, щелочки своих больных, красных глаз, вытянув вперед блещущие разноцветными камнями руки в кольцах, в такт напева поводя всем корпусом то вправо, то влево, он с подчеркнутым выражением просипел и проквакал:

"Отец мой пьяница
И этим чванится,
Ко гробу тянется,
Но все же пьет.
Сестра гулящая,
А мать пропащая,
Братишка маленький
– Карманный вор,
А я не-езря-я-чая.
Смо-отри-ите во-от".

В старой России в провинциальных трактирах водились шарманки и, как неизменное правило, непременно испорченные. Такая шарманка в середине и особенно в конце какой-нибудь арии обычно как бы с натугой, пыхтением, свистом и шумом выпускала не звуки, а только воздух из своих продранных легких. Нечто подобное случилось и с Дикисом: последние строфы, он, поднимаясь на носки, со слезящимися глазами, задирая голову все выше и выше, едва просипел и сине-багровый, запыхавшийся, весь в поту, со смехом повалился в кресло.

– Вот что теперь наша святая Русь! Мы ее таки расшевелили и поставили-таки на свою точку.

Обмахиваясь надушенным платком, обтирая им лицо и шею, он изъяснил свое поведение.

– Вот совсем потерял мой голос. А когда-то в московской филармонии по классу пения учился. И вы не удивляйтесь, Липман, что я выкинул такого антраша. Мы в нашем обществе иногда смешаем дело с бездельем и не прочь невинно пошутить и повеселиться.

Мэтр подошел к столу и сел в кресло. Лицо его преобразилось в восторженное.

– Представьте себе, Липман, такую картину, когда вдруг в различных точках земного шара, точно по мановению волшебной палочки, одновременно взлетят к небу в Париже Notre Dame, в Берлине Dom, в Москве Кремль со всеми его соборами, с колокольней Ивана Великого, с Василием Блаженным, с храмом Христа Спасителя, в Киеве Десятинная, Св. София, Владимирский и Андреевский соборы, в Петербурге Исаакий, Петропавловский и Казанский соборы в Риме собор Петра и Павла, в Константинополе Айя-София, в Севильи, в Реймсе их знаменитые храмы, а также и в других городах… Это будет нечто невиданно грандиозное!

Липман, последние несколько минут находившийся в оцепенении, тут почти закричал:

– Но ведь это варварство! Извиняюсь, мэтр. Я не понимаю вашей геростратовской точки зрения. Что вы хотите уничтожать? Величайшие произведения искусства, самые яркие и самые драгоценные достижения цивилизации, которым и приблизительно нельзя установить цены! Сколько вместе с ними погибнет, безвозвратно исчезнет с лица земли неповторимых сокровищ, заменить которые ничем невозможно.

На лице мэтра играла саркастически-покровительственная усмешка.

– Да. Невозможно, Липман.

– Зачем же вы хотите все истреблять? – с горячностью продолжал допытываться Липман. – Почему не обратить их в музеи, в театры, в школы и я еще не знаю, во что?


– Что у нас сегодня? Суббота?

– Да. Суббота.

– В следующую субботу оденьте ваш фрак и цилиндр и имейте в ваших руках зонтик. Непременно. В 11 часов вечера идите себе… – он назвал угол двух улиц. – К вам подъедет автомобиль-каретка. – Он назвал номер его и приказал записать и улицу, и номер. Липман записал. – Вы ходите себе на углу и полуоткрывайте, и закрывайте ваш зонтик. Это условный знак. Дверца откроется и вы войдете во внутрь автомобиля. С сидящим в нем господином обменяйтесь только нашими знаками и не разговаривайте с ним ни слова. Он уже привезет вас туда, куда надо.

– Куда, мэтр?

Тот усмехнулся.


"Что ещё нового они скажут мне? Какое гнусное поручение дадут?" – с упавшим сердцем думал Липман, в назначенное время расхаживая на углу тех улиц, которые назвал ему Дикис. В руках он держал зонтик, который то открывал, то закрывал. В этот поздний час было совсем безлюдно. Париж, как плотной пеленой, был покрыт густым туманом, сквозь который едва-едва пробивался свет фонарей.

Ждать пришлось недолго. Из мрака вынырнул перед ним автомобиль и остановился; открылась дверка. Липман вошел во внутрь его и молча обменялся каббалистическими знаками с сидевшим в нем красивым, полным, нестарым господином, на первый взгляд совсем не похожим на еврея.

Утром, за кофе, жена устроила Липману бурную сцену за беспутный образ жизни и за частые измены ей. Последнее обвинение было справедливо: своей 45-тилетней жене, седеющей, с отвисающими по обе стороны подбородка дряблыми щеками и с носом, целующимся с верхней толстой, чувственной губой он предпочитал других женщин. "Сова, настоящая сова", с чувством враждебности подумал он о ней и, уткнувшись в газету, на все ее упреки не отозвался ни единым словом. Жена, в слезах, шлепая туфлями на босу ногу, выбежала из столовой. Вошла горничная, принесшая на подносе письмо, в получении которого Липман расписался.

На конверте стоял штемпель одного из крупнейших парижских банков, с которым Липман никогда никаких дел не имел...

1932




Tags: цитаты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments