Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

ВОЛШЕБНАЯ ЛАМПА

Стоунза похоронили 14-го. Значит Стоунз тоже умер, и теперь можно без конца повторять любимую фразу пьяного сермягиного папы, не жалея о ее краткости. Все равно никто не поймет. Кроме Сермяги, а его давно здесь нет.

Стоунз отдалялся постепенно. Сначала он прекратил напоминать о себе в точное время, перестал попадаться на глаза в определенных местах, где его чаще всего можно было встретить – в торговых рядах, где продается корм для рыбок. С ним стало трудно, почти невозможно просто выпить и поговорить.

Затем у него отказали ноги. Он не выходит из дома - отметили те немногие, кому его имя о чем-то говорило. Правильно, чтобы отодвинуться от этого мира на максимальное расстояние, надо разучиться ходить, отвыкнуть от вздорной привычки наносить визиты. Все равно, куда бы ты не спешил, побивая очередной рекорд, твоя скорость «почти неподвижности мука». А водкой торгуют круглосуточно.

В декабре у Стоунза пропал голос. Но он позвонил мне, и по телефону очень тихо задавал те же самые, что много лет назад, вопросы. Он расспрашивал меня голосом насекомого или минерала, крохотного обитателя лесных оврагов и впадин под проводами высоковольтных линий. Это был голос тех, кого я так и не услышал, и с кем так хотелось познакомиться в детстве, если взрослые брали меня с собой на рыбалку или за шампиньонами. Праздники и дни рождения отмечать на лоне природы, у них было не принято.

Я сказал ему, что уезжаю, отвечал терпеливо и надеялся, что все действительно произойдет не так скоро, что к Стоунзу еще возвратится голос, как иногда возвращается хорошая погода. А он тем временем готовился к вылету в далекие-близкие сумерки, где смутно и несколько иначе виднеются силуэты знакомых зданий, телевышка, даже мозаическая надпись, уцелевшая на торце дома с пивбаром, где пиво было чуть дороже, и поэтому он даже вечером бывал наполовину пуст…

Стоунз растворялся по правилам. Так постепенно делается недоступен любимый фильм, позволявший тебе сквозь полотно экрана заглядывать в невидимые врата, чтобы, выйдя из кинозала, увидеть над вечерним Днепром два повисших солнца, несмотря на то, что утром снова взойдет только одно.

Он забывался, как мелодия песни, что звучала, когда твое одиночество потревожили сердобольные демоны – и правильно сделали.

Стоунз был неуловим, как острое первое впечатление от снимка любимой группы – а вдруг пошевельнутся? Спустя годы, оно настигает тебя снова, и ты сжимаешь фотографию, с изумлением заметив, что свет твоей лампы и фонаря с улицы меркнет перед давно погасшей вспышкой, породившей это изображение.

Стоунз звонил мне последний раз, и задавал исключительно вопросы. Это был голос без эха – плоский, замурованный в камень, чтобы его расслышать, нужно этот камень сперва отыскать, а он к тому времени вырастет до размеров надгробия. Голос настойчивый и тихий, как число, на которое назначен старт.

***

-Ой, жаль! Жаль! Жаль! – я все-таки вымолвил вслух любимые слова сермягиного папы.

-Что это ты вспомнил? – поборов смущение спросил меня мой старый приятель. Он бережно положил на столик два бутерброда с селедкой. Чекушка была у меня в боковом кармане полупальто.

-Сермягиного папу. Это он так говорил. Похоже на кусок народной песни, – я придержал рукой стаканчики, чтобы их не смахнуло ветром долой. – В смысле «жаль, что я так напился». Сермяга был маленький, но запомнил. Правда только эти слова.

-Понятно, – произнес мой друг Виктор. – Погода какая-то непонятная. Ну что, давай?

Мне пока еще не известно, чем отличается инфаркт от инсульта, но с Витей что-то подобное уже было. Оттого выпивает он с осторожностью.

***

По ту сторону проспекта, пока я отсутствовал, вырос дощатый полукруглый забор. За досками находится фонтан. Если обнесли забором, значит, снова что-то выдумали, и в очередной раз переделывают. Что-то вроде пластической операции. Почему-то у меня никогда не возникало желания приблизиться к этому сооружению, в отличие от других искусственных водоемов.

Слева от фонтана, если смотреть оттуда, где мы сидим, должен быть переговорный пункт. Стоунз в кроличьей шапке, со взмокшими льняными волосами неоднократно оттуда звонил, или притворялся, что звонит каким-то солидным людям в Москву. Ему было очень важно, чтобы мы с Азизяном (еще две кроличьи шапки) поверили в существование этих солидных людей, готовых отозваться на звонок Стоунза, выслушать его, и что-то ему пообещать.

А по правую сторону фонтана, в даже летом сохраняющем прохладу тенистом углублении, находилась столовая. Просторнейший зал, но не ресторан – обычный общепит. Сермяга с Мандой Ивановной говорили, будто по вечерам, а в выходные и днем, возле нее собираются лесбиянки. По-моему, они даже использовали как наблюдательный пункт ту площадку, что чуть повыше за фонтаном, и такая же круглая, как и сам фонтан.

Это туда в конце 60-х по вечерам приходили молодые люди с дисками в портфелях. В том числе и Стоунз. В коротковатых белых джинсиках Lee. Возможно там, где он оказался после Нового Года, в бассейне вокруг фонтана спокойно плавают угодные ему рыбки и амфибии. Возможно, они отзываются на данные им Стоунзом имена, и принимают от него корм, если кто-то сообразил положить кулечек сушеных дафний ему в гроб.

Мысленно разобрав взглядом доски забора, я увидел, что представляет собой усовершенствованный фонтан. Теперь это были часы-карусель с водяным циферблатом, а по его окружности двигались фигурки тех, кого в нашем городе уже просто так не повстречаешь. В том числе и Сермяга, и Стоунз. Без шапок, с по-гоголевски склоненными головами. Боятся, что шапки свистнут, отметил я без улыбки. Некоторые постаментики были пока что не заняты. А на «кругу дискоманов» сразу за спиралевидной пирамидой водомета появилось невеселое колесо обзора. Вид у аттракциона был какой-то болотный, словно его темно-зеленый каркас вырос из трясины. Стоять бы ему на кладбище.

Несмотря на пустые лукошки, оно медленно и бесшумно описывало круг, приглашая с высоты полюбоваться на диковинные часы-бассейн с отщелкивающими время куклами-двойниками. Не доставало только бронзового солнца в спицах колеса, или над треугольным портиком большого дома на вышерасположенной улице, что проходит параллельно проспекту.

***

-Кстати, Витя, – я протянул на ладони два брусочка шоколада. – Должен быть ничего, с начинкой.

Мы выпили совсем немного, словно протерли линзы или смахнули слезу. По моему приятелю было хорошо видно, насколько он отвык от алкоголя.

Азизян, если его угощают конфетами, обязательно сначала снимет обертку, разгладит ее и вслух зачитает все, что на ней написано. Все-таки Гоголь сумел разглядеть среди подробностей будущего и такую мелочь, как эта причуда питурика-одиночки, с дядей, повесившимся в Хмельниках и какой-то «бабой Женей», которую недавно ударили сковородкой по голове другие пенсионеры, осатаневшие от невозможности выдумать еще какую-нибудь катастрофу или геноцид, чтобы им дали что-нибудь еще.

-Кстати, старик… – подал вдруг голос Витя, он явно расслабился и сообразил, что меня надо угостить сигаретой. Совсем слабенькие, отметил я. Выдыхается человек, а слабеет табак. – …твоя черепаха жива?

-Жива, но подолгу находится в спячке, сказал я в ответ. – Может забраться под ванну и не выползать оттуда целый месяц.

-Классно. А я тут вспомнил, это же здесь мы с тобой раздавили «Массандру» и я тебе…

-Году в…

-Девяносто втором? Правда, на лавочке. Здесь еще не было этих столиков. И я тебе рассказывал, как со мной в Польшу ехал в электричке какой-то маланец с двумя мешками маленьких черепашек. Ну и к нему конечно приебались…

-Правда если бы какая-нибудь черепаха везла с собой два мешка маленьких «маланчиков», вони было бы еще больше.

-Безусловно. И это в те годы, когда, по-моему, сажали только за одно…

-За кретинизм.

-Именно так. То есть, хвастать сейчас, как некоторые, что в 90-х умудрился схлопотать срок, все равно, что гордиться, что учился в инкубаторе для слабоумных.

-Сейчас это называется «Университет Натальи Нестеровой»… Не буду в сотый раз рассказывать. Но как тот пионер обосрался!.. Ну ты знаешь. Бежит через двор – орет. Их в пионеры принимали, как сейчас в Пенклуб – классе в шестом. Вроде бы с одной стороны – слишком поздно, а с другой наоборот – слишком рано. Вот так и с погодой – непонятно что творится.

-А ты в курсе, что сын Мордючки – первый муж Варлей?

-Первый муж Варлей, совершенно верно. О! Вспомнил, как столовая называлась – «Наталка»!

-Недавно Тихона показывали – зубов совсем нет у Штирлица.

-А тебе скажут, это он под Мамонова работает…

Я заметил что-то новое не с первой минуты, а скорее все-таки ощутил пропажу чего-то привычного, но не мог определить, что еще они решили ликвидировать.

Лишь после третьей рюмки, продолжая разглядывать сооруженный над фонтаном дощатый саркофаг, я сообразил – в как обычно шумной и отталкивающей симфонии городского центра чего-то не достает. Вернее, я подозревал, что и они должны будут исчезнуть, рано или поздно их уберут, но не мог представить, как будет выглядеть эта вот «новая» часть города без терпимого грохота их колес, без звонков…

***

Проникновению более-менее интересных вещей и созданий туда, где закономерно, и все же, как всегда, слегка неожиданно очутился Стоунз, обязательно сопутствует их исчезновение из окружающего нас мира. Это, конечно, судьба более достойная, чем попадание в гарем или частную коллекцию какого-нибудь набожного гада. Впрочем, богомольная сволочь тоже звучит натурально. Поэтому оригинальные предметы и люди предпочитают оттолкнуться от чего-то твердого и, помаячив некоторое время, улизнуть от ожидающей их здесь омерзительной инвентаризации. Представьте себе: Элвис на портрете держит в руке микрофон, но через две-три секунды после того, как был сделан снимок, роняет его, и тут же из воды на пропитанный солнцем камень всползает змея…

Мы не глумились, когда говорили Стоунзу «Урна». Теперь, при виде пылающей урны мы будем о нем вспоминать. Впрочем, нормальные урны тоже исчезают. Еще вчера либо не замечал, либо любовался ею, а сегодня – нет ее, «пропала с моих глаз», как поет Янош Коош. И теперь ее можно только вообразить, если не полениться запомнить как можно больше подробностей. А если все-таки проворонил, тогда сквозь прорехи воображения тебя будет преследовать то, для чьего истребления никак не могут вырастить одну змею, которая убила бы всех сразу одним укусом.

***

Трамвайные рельсы извлекли из проезжей части проспекта, как хребты из рыбы горячего копчения. Эту процедуру, по-моему, представить легко – лупоглазый идиот, ослабив галстук, втягивает ноздрею кокаин, и вместе с линией белого порошка пропадает с глаз трамвайная линия. Скоро они еще что-нибудь засосут своим пятаком или рубильником. Недаром они так ненасытно вымаливают у своего создателя все новые и новые привилегии, иммунитеты и преференции. Постоянно что-то глотают, слизывают и всасывают. Это заметно на каждом шагу. Это называется «исправление мира под властью бога», где-то я об этом читал. Слизывают и всасывают, как голодные водолазы. Вылизывают копчености своим лебедушкам, а пропадают целые рощи. Выдавливают на себе угри, а выкорчевываются при этом даже пни вековых деревьев. Это тоже грамотно – чтобы над этим пнями не потрошили ихних первенцев в память о подвигах отцов и дедушек. Глотают хуиные сопли – а из воздуха, как модные кофточки с прилавка, исчезает кислород. Роют, напружив бесстыжий нюх, в священных книгах, как земснарядом по дну реки, а обваливаются целые километры красивейших берегов. И это все рядом, глаза мои лопни, под самым нашим носом! Ой, жаль, жаль, жаль...
продолжение следует...

Subscribe

  • .

    Качаются ветви кончаются рифмы встречаются марки провинции Ифни в альбоме у старца который на месте как голос кобзона сюжет о норд-весте…

  • .

    Знакомые Белостоцкого писали в социальных сетях, что он «слаб», болеет, но раскрывать подробности отказывались, ссылаясь на…

  • .

    Караваны кораблей траурные кортежи и так уже десять лет вокруг особняка окнами на залив торцом на шоссе до которого метров шестьсот ровно…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment