Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

Судьба Сермягиной Параши. (Часть 1)

Судьба Сермягиной Параши известна всем, кто за ней следил. Сначала ее закрыли, потом снесли. Сермяга умер, и через год после его смерти над заброшенным туалетом действительно сгустились тучи. С ним расправились так быстро и беспощадно, что я едва успел подобрать с земли осколки кафеля, выброшенные с развороченного дна уборной, куда много-много лет не ступала нога ни мужчины, ни женщины.

Если меня просят, я достаю редкие вещи. Конечно не те, что потом «перезасаживают» на лондонских аукционах, но определенную ценность они представляют, по крайней мере, для самих заказчиков или заказчиц, вроде эротоманки Штурминой. Правда, у меня нет офиса, зато есть телефон. Иногда, последнее время все чаще, он подолгу молчит. С теми, кто был готов мне что-нибудь рассказать, я теперь общаюсь без телефона, веду мысленные разговоры. Нам есть о чем поговорить. Главное, чтоб это (скорбь, гнев) не превращалось в самоистязание над пустым местом. «С порога смотрит человек…» и все такое. Отсутствие дерева на привычном месте, отсутствие знакомого бухарика на углу… Об этом лучше не сейчас.

Он позвонил и заказал камешки. Почему-то я догадался, сразу понял откуда. Из подземелья, поверх которого уже успели навалить архитектурную кучу с широкими стеклами, чтобы с улицы было видно, кто может себе там покушать. Как будто великан присел, и высрал непереваренные очки.

Почему-то я согласился их ему отдать, мог бы подменить, но не стал этого делать. Звонок доставил мне удовольствие – жизнь временно превратилась во фрагмент какой-нибудь книжки 20-х годов, где без особой логики переплетены магия и детектив.

Он пришел как во сне – с байковым мешочком на тесемке, в кино из таких высыпают на ладонь или стол брильянты. Я знал, чем занимается его папа, но по его виду нельзя было сказать, сколько у него денег. Зачем ему понадобились осколки старой советской уборной, мне было интереснее не спрашивать, со временем это откроется само собой.

Покидая мой дом, богатый гость (а он был богат, я наводил справки) поинтересовался, отчего меня не видно на джазовых вечерах?

«Там молодые таланты и живой звук», – он покосился на раскрытый проигрыватель и полку с дисками.

«А здесь изобилие, и честный вес», – парировал я, но он не уловил источник цитаты.

Если бы «Судьба Сермягиной Параши» называлась немного иначе – например, «Судьба Параши Сермягиной», она бы сложилась вполне естественно – комсомольской свадьбой и, возможно, раскрытием заговора. Но на месте туалета вылезла какая-то средневековая, прибалтийская постройка с башенкой-лейкой. Кафе самоубийц «Вертерок». Большущая вычурная куча, смыть которую сумеет только Дьявольский дождь, да и то после удара молнии, осветившей обелиск… Не будем об этом – по крайней мере до следующей (очередной) пьянки, когда мы снова распустим языки.

Обелиск. Трещина в серой надгробной плите. Сирень. Тонкий слой влажного снега (можно прикоснуться к надгробию, и что-нибудь прочертить пальцем…) Почему сирень? Ее так быстро обламывают, стоит только ей расцвести, что она, этот ее пронзительный цвет и ускользающий запах – видны и слышны отчетливей на пустых ветвях зимой, когда ее нет.

«Дали отчие окинув, заглядевшись на закат, постою у той рябины…как у знамени стоят». Каку Знамени. Вместо знамени на скверике, приютившем сермягино подземелье, полощется Вечный Огонь, чье пламя невидимо при дневном свете. Если только вы не с детства запомнили щедрые языки бирюзово-рыжего пламени, и его священный смысл. Вам только вблизи от горелки станет видно, как шевелится в бесцветном воздухе целлофановый сгусток жара.

Но чем ближе к сумеркам, тем отчетливее бледное пламя вечного огня. Темнота действует, как проявитель и ветерок колышет проявленный снимок.

Если вы работали в каком-нибудь ДК, вам знаком зов сквозь потолок зрительного зала – наверху репетирует любительский оркестр эксцентриков, и голос в прохладной пустоте адресован как будто к тебе: Все уже собрались, ждут Вас. Когда же Вы запишетесь к нам в кружок?! Но ты в полутьме, полчаса как из буфета (а там вино) говоришь себе: Этого не может быть. Никто меня не звал. Никто меня не ждет.

Не вызвано ли мое желание провести пальцем по слою снега на могильной плите запоздалой попыткой записаться в тот кружок?

За последние годы Вечный Огонь так часто прекращал свое существование, что из вечного превратился в «Fire of unknown origin», «огонь неизвестного происхождения» воспетый группой Культ Голубой Устрицы. Такой огонь может вспыхнуть когда угодно, пускай и в отведенном ему среди многометрового набора костей в братской могиле уже упомянутых нами безбожных 20-х годов. «Когда угодно», но не «где угодно». Или возможно и это?

Аллея живых факелов. Сюда выбегали они, охваченные жаркой мученической шубой и, теряя силы, замирали, опустившись на колени, либо налетев на столб, который уже не могли разглядеть лопнувшими глазами.

У Художника Владимира Ковенацкого есть рисунок «Дух унитаза». На нем за спиной у испуганного человека из фаянсовой воронки, словно джинн из волшебной лампы, вырос, сложив на груди могучие ручищи, лысый демон, готовый то ли пожрать, то ли исполнить любое желание замухрышки в спущенных штанах. Сермяга видел эту картинку. Более того, она почти десять лет хранилась у него в доме, и по словам очевидцев, он ее неоднократно внимательно разглядывал и хвалил.

Теперь над подземной обителью сермягиных духов собрали из кубиков прибалтийскую постройку с башенкой-лейкой, вроде городка в альбоме Лед Зеппелин. И не удивительно, ведь подлецы-дизайнеры любят, или выражаясь по-говяжьи – «полюбляют» слушать эту визгливую тупость на дешевых носителях. Такие заведения просто обязаны посещать халдеи и программисты, причем иногда за соседним столиком поскрипывает кожзаменителем компания их молодящихся предков. Редкие случаи, когда «в этом городишке» (так говорил Сермяга) никто не приходил на выступления каких-то духовиков в африканских шапочках, остались в 90-х годах. Теперь они обязаны ходить и усераться, ибо от этого зависит наличие «рабочих мест». С шапочками не шутят.

И все это слышат сквозь дрему сжиженного газа демоны сермягиных урн, и терпят. Думают ли они взвиваться фонтанами огня, и где та грань, за которой кого следует, ожидает неминуемое всесожжение?

 

А что если сейчас… – подумал он и, не зажигая свет, медленно опустил на стол предмет, зажатый в руке. Включив лампу, он увидел, что в темноте лезвие превратилось в стакан. Стакан был пуст.

Если сместить Вечный Огонь, – рассуждал он, воображая бесшумно скользящую по невидимым рельсам решетку с готовым наброситься на жертву, факелом, – что они скажут, чем объяснят? Утечкой газа? Или пиротехникой?

Стук шагов за окном, как будто по ту сторону – за дверью в коридоре.

Интересно, – отметил он, – теперь и я знаю, что такое, когда совсем нет шелеста листьев.

Раньше он об этом только задумывался. Главное, чтобы это (скорбь, гнев) не превратилось в самоистязание.

 

Последнее время (тем более со временем творится, Чорт знает, что) поезд при отправлении может тронуться в противоположную сторону – потом назад, и так несколько раз. Начатый рассказ, как испорченная пластинка, то и дело отскакивает на пролог: Сермяга идет вдоль улицы Тер-Акопяна. Один. В шапке. Шарф, пальто… Или: Дозвонился Шапорину. Шапорин жив и здоров. А я подумал, что он сдох…и т.д. и т.п.

Последнее время в очередной раз одолевает мысль о людях, не заметивших свою смерть: они как-то по-особому, «не по-нашему» ведут себя противно и вызывающе. Я бы назвал их зомби, но мы не на Гаити. Но они и не вампиры. При этом их нельзя отнести к обычным алкоголикам. Своим появлением им почему-то всегда удается создать тревожную обстановку, причем, после их исчезновения это крайне неприятное чувство лишь усугубляется. Они звонят (разве что, как Фантомас) с далекой остановки, но через две минуты, вы натыкаетесь на них у вашего подъезда. Иногда уже внутри него, они сидят на перилах, не доставая ботинками до пола, и курят. Совеем не в кайф такая мистика… Заходят в пустые подсобки, минуя прилавок с выпивкой и, наполнив хохотом безлюдное помещение, выходят из него там, где выхода нет. Спугнув машины, пересекают улицу и, зайдя под арку дома, где выступал Адольф, спокойно исчезают в зеленой стене…

Но не навсегда. Не навсегда. Возможно, они еще более настойчиво заявят о себе, следом за питуриками и лишенцами – подойдет их очередь как-то «украсить» этот и без того нарядный мир. Возможно, нам предстоит дожить и до этого.

 

Сермяга действительно двигался вдоль нужной ему улицы, одетый строго по размеру, нормально подстриженный под Клифа Ричарда (это наша общая любовь) и, что характерно, сигарета в его губах римлянина была зажжена, и тлела настоящим малиновым огоньком.

Вот он подходит к дверям подъезда. «Ликеро-водочный» – пытается вымолвить израненная вывеска у него над головой. Вздыхает, словно только что простился на пороге с возлюбленной. И, в несколько секунд обессилев, склоняется, взявшись за дверную ручку (странно – в эти мгновения он кажется выше ростом, словно скорбящий призрак). А задняя стена «ликерки» уже обрушилась, и обнажились внутренние перегородки, стало видно двери, запертые изнутри.

«Горчичный цех, – бормочет он. – Когда-то я хотел туда грузчиком устроиться. “Горчица легкая” – объясняли мне, а я был в курсе, шо она ”легкая”, как пепел вот этого бычка, блядь-нахуй-блядь, как пепел тех пидорасов…»

 

Края газеты свисали со стола. Человек в ковбойской рубахе трезвыми глазами изумленно проглатывал слова писателя, увещевавшего командира не гнать бойцов без нужды под пули: «Батя, береги сынков. Сынки, слушайте Батю….» Текст был написан, как будто для Нонны Мордюковой. Как будто штук сорок Мордюковых одновременно, но не в унисон, галдели этот текст. Босые, на пыльном сельском майдане, без лифчиков под рубахами.

Но налетел ветер, и голоса галдящих теток покрыл ни с чем не сравнимый шум за окном. Шелест десятилетней, а то и большей давности, как номер той газеты на столе.

Домашние растения хороши, я имею в виду растения в горшочках, даже в кадках, если они без бормочущей ведьмы в придачу. Сразу представляется полуосвещенный коридор, дверь кабинета, где (а вы как думали!) решается ваша судьба, и в конце коридора у окна силуэт комнатной пальмы.

А за окном стволы, возносящие над прохожими путаницу ветвей, где нет никакого дефицита, ну ничего, что бы стоило каких-то денег. Ни висельников, ни самоубийц. Буквально – шаром покати. Что и делает солнце нашей Родины.

Или фикус в не совсем центре вестибюля гостиницы, куда тебя не пропишут. А за порогом, как сказано в одном раннем «скрипте» Сергея Юрьенена: «Хочешь – жни, а хочешь – куй…» Растения выглядели человечнее окружающих, за ними хотелось ухаживать, желая им здоровья и долгих лет жизни.

Питурики тут не при чем, уверяю вас, просто иногда приятно было подержаться за протянутую ветку, провести пальцем по лабиринту узора на коре. Разве нет? А теперь деревья пропали, смолкли, растаяли. Ушли, так никого и не растерзав. Нет, пожалуй, все-таки смолкли.

И отчетливей, как будто где-то на жопе повернув  рычажок, им прибавили громкости, стало слыхать шевеление ртов, вырабатывающих слова праздничной молитвы, вяканье младенцев, пердеж электронных средств связи, какие-то фразы, что совсем не допустимо, сказанные вслух по-говяжьи.

Дети, конечно, мешают больше всех... Они знают, как пакостить, и рожают гады, рожают. Скажи, например: «прибили Руслана и Анжелку», и прозвучит не так трагично, а если добавить: «Тутуськиных родителей, Руслана и Анжелку живьем сожгли злые духи Сермягиных унитазов!» – совсем другое дело. А как их, кстати, прибили? Вернее, каковы обстоятельства их гибели?

На концерт попали, а выбраться не смогли. Говорят, садануло, будто из нескольких автогенов сразу. Кто-то так и прилип к потолку шкурой. Як той млинец. Впрочем, это уже народное творчество, довольное жестокое, со времен Тарасов и Тарасиков. Подробности узнать не откуда. Пресса набрала в рот. Есть катастрофы, за отрицание которых у вас будут проблемы, но эту катастрофу, почему-то отрицают те же самые люди, хотя они никогда не были свидетелями предыдущих.

Значит, все-таки автогены… Между прочим, Сермягин сосед, задумчивый Шевцов, работал именно сварщиком. И последний раз на этом свете, подчеркиваю, я его повстречал именно возле Сермягиной Параши. Кто знает, быть может в этот миг неосознанного прощания, коротко полыхнули под землей фаянсовые горелки унитазов.

Деревья отступили, так никого и растерзав. Легли жуткими поленьями в прожорливые камины каких-то раскормленных мышей. Разбавили своим дымом и без того отравленный воздух, не говоря уже о пепле. Древесный прах для тех, кто может себе позволить камин, презреннее окурка. Кто бы мог подумать, что безобразные фигурки из гнусных мультфильмов получат паспорта, заведут детей. Понаделать бы из этой кинопленки дымовух, как в былые времена.

Деревья пошли на дрова в норы врагам. Подставились пеньками под жалкие гузна плебеев, сосущих катанку на воздухе, в котором почти не осталось кислорода.

Ушли, никого не растерзав. А могли бы. «Случай на охоте»: Предприниматель Стовбур присел покакать, а дуб его веткой по лысине – хуяк, хуяк!! Бедный предприниматель от страха и сотрясения высрал собственные почки. Не знаю, возможно ли это с научной точки зрения, но ведь и в священных книгах расплодившихся паразитов описаны куда более вульгарные и неправдоподобные чудеса.

 

Я привел ево на концерт

Гордо слюшал дэд

Как внук ево севодни пел

Старий тот куплет.

 

Мотив стари зазвучал

Он внов счастливи стал

Громко песне подпэвал

И в ладони ударьял.

 

Давай! С улибкой пой!

Бэй в ладоши, бэй!

Ты в пэсне скорб забудьещ.

Пой как са-ла-вэй…

 

Похоже, Сермяга таки ударил в ладони. И незабвенные запылали, даже не успев раздеться. Сермяга не дал им времени, чтобы успеть выскочить из молитвенной оболочки «трусняков» и «плавок», как, то чопорно, то кокетливо называли эти вещи их родители. Он любил эту песню, и с неопровержимой радостью хлопал своими руками, привычными к ягодицам, спинкам никелированных кроватей, футбольному мячу и дешевым сигаретам – иногда он мог держать в каждой руке по чинарику, затягиваясь поочередно то одним, то другим, и приговаривая: «Бог – Дьявол, Рай – Ад, Добро – Зло…»

Одним из первых текстов, переписанных Сермягой в бежевую тетрадку у одного мальчика, были слова песни, той, что поет под гитару Юрий Каморный: «Ах, как они любили…и т.д.» Ах, как они любили (созваниваться с друзьями и близкими). А как, кстати, их убили? – Сермяга решил устроить прослушивание. Провел свой саунд-чек. Теперь известно, чем это заканчивается.

То есть?! Хули «то есть»! Пролез катарактами древних канализаций еврейского квартала в подземелье, решил проверить, по-прежнему ли гулким будет эхо – хлопнул в ладоши (как тот «дэд» у Яноша Кооша) – сперва ничего не произошло. Но хлопков, как и ударов в другой песне, по поводу закрытия спецмагазинов – было одиннадцать. Ровно столько требуется, чтобы расшатать лестницу, повисшую среди бормочущих ветров. Понял, нет?

Проделав это, Сермяга почти сразу получил то, за чем пришел. Ибо, с одного удара в стекло закрытой лавки сторож никогда не появлялся ни тебе, ни пожилой леди, вздумавшей помянуть погибшего сыночка. Ударов должно быть одиннадцать. Ибо это время открытия магазина. Разве ты не слыхал у Северного: «Но времени одиннадцати нет»?

Режим работы: с 11.00 до 19.00. Девятнадцатое число – день Пионерии. День, когда обосрался пионер Олег. Не обманывай себя – тебе прекрасно известен символизм полуидиота, бегущего через двор. Потому что как раз в эти майские дни ты внимательно прослушивал песню «Безумец, бегущий по полю». Группу можно не называть. Не в ней дело. Дело в том, чем была для тебя эта песня. Это были твои «Дрозды», твоя «Песня-73». Не «Дрозды», а «Черная птичка» – добавил бы Азизян, и улыбнулся как Дональд Гафт.

Северный поет: «Стою на полустаночке, в кармане три тараночки» – то есть, три шестерки. Номер ожидания новых чудес, в виде прибавки к пенсии.

Что устроил Сермяга? – Пожар. Как он его устроил? – Одиннадцать раз ударив ладонью об ладонь. И тут же, из унитазов, напоминающих бутоны свадебных калл, стеганул вверх стройный сверлящий огонь – один, другой, третий… А писсуары отрыгнули липкий, чернильного цвета дым, больше похожий на выделения осьминогов, безобидно воспетых Ринго. Сермяга организовал фейерверк в саду у осьминогов. Хорошо, что мы вспомнили и эту песенку.

-Но как он туда проник? И каким образом уцелела снесенная и выпотрошенная параша?

-Наивный человэк! Они разрушили муляж, пускай осязаемый и неотличимый от оригинала, но все-таки мираж. Ми-раж. Подлинное сооружение не погибло, не рассыпалось обломками по поверхности – оно, напротив ушло под землю, погрузилось туда, где глубже, куда не дотянутся все-таки, если не щупальца, то скажем так, ручонки «жидов» или «армяшек», в общем – тех, кому приписывают небывалое в истории могущество отдельные провокаторы и психи.

                                  
 
Судьба Сермягиной Параши. (Часть 2)

Tags: проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments