Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

День, когда всплыл Элвис.

Второй фанат Кобзева за всю мою жизнь, не считая меня самого. И тексты Шандрикова он разбирает и понимает, на мой взгляд, очень правильно. Но слушает при этом каких-то саксофонистов, Телониуса Монка в африканской шапочке. Никогда не пропускает ни одной серии, если показывают «Место встречи изменить нельзя». Я как-то ляпнул при нем – это, мол, сериал для геморроидов, «Место свечи изменить нельзя». Масочник тут же сложил губки бантиком, замолчал и обиделся. Даже Беньяминов сделал замечание:

«Ты его обидел».

Еще он верит в друидов, что ли. Держится за деревья. Он, наверное, любитель подержаться и за другое место – обязательно предположил бы Азизян. Кстати, Масочником его прозвал тоже Беньяминов, после того, как Масочник признался, что делает себе косметические маски из собственной спермы. «Импульс» – тоже звучит неплохо.

Масочник проснулся самостоятельно. Звонить Беньяминову было рановато, да и не хотелось, совесть мучила за ночной приступ телефонного хулиганства.

Первым делом он причесался, взлизы легли на удивление ровно, словно створки надкрылий у жука, потом «промыл чичи», заодно показав мне, как надо обращаться с колонкой, чтобы не произошел взрыв. Через 20 минут я освежился, и почувствовал, что хочу есть.

«Сейчас мы организуем конинки (мне послышалось «поминки»), а потом позвоним и выпишем тёлку нашего Эйшенбаха», – Масочник бодро поделился со мной своими планами.

Я посоветовал чем-нибудь закусить. По телевизору снова передавали новости.

«Сейчас я тебе покажу. Что обещал».

Масочник переключил программы, и вскоре перед нами возникли, прошли чередой Кэб Келлоуэй, Джимми Рашинг, Лина Хорн – улыбчивые негры сороковых годов. Вроде как вместо «Утренней почты».

Масочник пошутил – обещанной «конинкой» оказался молдавский напиток «Стругураш». В виде закуски он принес из бабушкиной кухни два куска хлеба с ломтиками плавленого сыра. Без масла.

А кто такой Эйшенбах? Якобы следователь, еще один, как говорится «следак от бога», и ревностный почитатель Масочника. Подумать только – работник следственных органов заглядывает в рот бездельнику-эпилептику, прислушивается к мнению Масочника насчет голливудских новинок и течений в музыке. Кофе, я тому свидетель, заваривает и подает! Пользуется услугами слабоумной вафлеглотки Кис-Кис, причем иногда это происходит, чуть ли не на глазах бабушки Масочника. Таковы несколько слов об Эйшенбахе. Типичный «господа офицеры» – пшеничные усы, скользкий, как маринованный гриб, немногословный блондин. Сейчас таких назначают шеф-редакторами, а тогда, скажем откровенно, при жизни Масочника, их держали в органах. Они ловили бандитов, и ходили к Масочнику на исповедь, как будто он католический «падре».

Я тоже иногда называл Масочника за глаза «аббатом». Подлинное имя блондина при мне никто не упоминал – государственная тайна. А Эйшенбахом я его прозвал за сходство с питуриком-аристократом из фильма «Кабаре».

Благодаря «конинке» я немного ожил. «Стругураш» помог мне продышаться, не выходя на улицу. Масочник запивал свои порции квасом из бутыли, где у него жил гриб. Возможно, последний такой гриб в Советском Союзе.

А хуна, с которой жил Эйшенбах, действительно пришла. Появилась, и ушла. У нее был противный картавый голос. Масочник не смог проглотить четвертую порцию «Стругураша». Жидкость пролилась на майку. Изо рта показалась майонезная пена и вымазала Масочнику подбородок. Он отключился, свесив голову вниз – лопасти тщательных взлизов снова рассыпались, обнажив скорлупу черепной коробки. Я набрал номер Беньяминова:

«У Масочника – припадок…»

«Ты в курсе или нет? Не в курсе? Впрочем, неважно. Приезжай, похмелимся и обсудим ситуацию».

Автобусы ходили как всегда – с большим интервалом. Поэтому когда я приехал на конечную остановку, часы показывали уже половину пятого. У Беньяминова сидел его приятель Ян, был накрыт небольшой столик. Громко работало радио, почему-то «Голос Израиля». Я принялся, было, рассказывать про пену и конину «Стругураш», но меня никто не слушал. По окончании передачи Ян засобирался и глубокомысленно вымолвил:

«Если дело так пойдет, стол такой, как был вчера, твои гости еще раз нескоро увидят».

 


Сигналом к введению чрезвычайного положения, говорят, послужил документ «Слово к народу». Он прогремел, безусловно, прогремел, и мы с Беньяминовым тоже его обсуждали – на что это может быть похоже. Подписи под заявлением стояли сильнейшие – генералы, полковники, писатели, певица пожилая.

«Твой выстрел был подобен ебням в предгорье трусов и трусих».

Мы решили, что документ, прежде всего, адресован ветеранам морской разведки. То есть, тем, кого из-за тупости и отсутствия воображения дальше Сомали и Вьетнама не выпускали. Там они старались побыстрее провалить все задания, чтобы поскорее вернуться домой, жарить в лесах шашлыки и слушать Визбора. Вот что делает с людьми тоска по родине.

Текст обращения заканчивался на предоргазменной ноте: «…ласточка, солнышко, белочка ненаглядная». Такие тексты проговаривают по телефону, «ночной незнакомке», а та делает вид, будто прослезилась, и бурлит специальной клизмочкой в стакане воды, чтобы клиент поверил, что она плачет.

 


Несколько дней моросил дождь, делать было решительно нечего. От этого возникало забытое ощущение, словно ты непозволительно долго задержался в чужом городе, и за это тебе попадет – пропустил начало учебного года, не вышел на работу. Какая работа, какая учеба, если я с конца 70-х сознательно окружаю себя бездельниками, чтобы не выделяться.

«Мы – веселые тунеядцы», – говорит Сермяга.

Афиша «что идет в кинотеатрах» была старая, за прошлую неделю. На Ломоносовском проспекте было безлюдно и тихо, будто все действительно разъехались. Никто не сидел на мокрых скамейках старого типа. Краем уха я где-то слышал, что остановлен выпуск большинства газет. Рядом с киноафишей трогательно торчал из земли застекленный газетный стенд. Внутри была прикноплена «Сельская жизнь». На последней полосе, хотите – верьте, хотите – нет, была статья про Элвиса Пресли, умершего тоже в августе, в один день с Марком Бернесом, кажется, и с актером, что первый сыграл вампира Дракулу.

Газетную полосу украшали три фотографии короля рок’н’ролла. В годы моей юности этот титул ничего не говорил молодым обывателям, какой король, какой рок’н’ролл… Нафталин. Никому не нужный нафталин. Сермягины родители тоже выписывают «Сельскую жизнь», значит публикация может попасть ему на глаза, и он ее, скорее всего, вырежет, и спрячет в тумбочку. А еще раньше мы бы тотчас понеслись к газетному киоску, чтобы закупить несколько экземпляров, на всякий случай, для обменов…

Я прижал руки к стеклу, за которым висела «Сельская жизнь». Похмелье давно прошло, вернулись ощущения. Посмотрел, как испаряются отпечатки ладоней, потом огляделся по сторонам – никто за мною не наблюдал, в обоих концах аллеи было пусто.

Год назад, тоже вскоре после беньяминовского дня рождения, я попал в «Иллюзион» на хороший фильм Дино Ризи «Чудовища». Много-много коротких новелл про человеческие пороки и уродства. В главных ролях: Витторио Гассман и Уго Тоньяцци. Были сюжеты про питуриков. Про футбольного болельщика-идиота назывался “Che Vitaccia!” – «Эх, житуха!» Сермяге мог бы понравиться такой фильм. Мы почти перестали ходить в кино вместе. Иногда я ему советую что-нибудь посмотреть, иногда он мне рассказывает, какую картину показывали там-то и там-то.

Там-то и там-то… Я, кстати, позвонил Сермяге во время этих событий, когда стало окончательно ясно, что ни о какой реставрации, как сам Сермяга выражался, не может быть и речи. Сермяга был серьезен, и, что самое удивительное, трезв. Выслушав мое мнение, он помолчал и вымолвил с расстановкой:

«Шо-жжжь…Начал делать, так уж делай, чтоб не встал, а так…хули так».

 


Откуда у Масочника такая наблюдательность, такой интерес к бесполезным подробностям? Скорее всего, тоже от безделья. Там, где от него ожидаешь подробностей, он изъясняется как нарочно, темными и краткими намеками. Однажды Беньяминов в моем присутствии специально спросил Масочника:

«Игорь, а ты всегда слушал только джаз?»

Маcочник, мне показалось, тотчас раскусил деланную небрежность, с которой был задан вопрос, он давно привык к тому, что вызывает раздражение и любопытство. И после короткой паузы лишь кивнул головой, так и не нарушив молчание.

Слова-иероглифы, фразы-загадки – чтобы выработалось к ним гурманское отношение, чтобы они забавляли, требуется масса свободного, ни чем не заполненного времени. Лично я произнес два слова, которые Масочник помнит и любит повторять, разражаясь щелкающим хохотом, идущим не из груди – «тряпица» и «середка».

Масочник не забыл, как я выбирал колбасу в решетчатой тележке: «…середку, мне середку надо». Тогда и в кафе вместо сосисок ее отваривали. Стоя в очереди, я от безделья наблюдал, как в кастрюле вместо сосисок плавают толстые поленца колбасы.

«Нет ли у тебя какой тряпицы»? – спросил я Масочника, не обнаружив полотенца рядом с умывальником. Он и это запомнил:

«Я-то думал, ему и вправду тряпка нужна, что-то вытереть. А он имел в виду полотенце»!

И тут же, подмигнув мне, складывает губы бантиком, и, не похожим на мой, голосом:

«Середку мне, середку надо! Помнишь, как ты выбирал, Гёз, в гастрономе-то»?

В помещении гастронома, по-моему, уже года три-четыре работает японский ресторан. Мы в нем бывали пару раз с Беньяминовым, который, кстати, не только не умер, но, самое главное, никуда и не уехал!

А 19-го августа, в день, когда изо рта Масочника побежал «Стругураш», Беньяминов, не стесняясь Яна Брониславовича, особенно радовался, что «теперь пидорасы не будут в Лондон за дисками ездить». Чего только не померещится в «день, когда пустил пену Импульс».

Да это и не ресторан в прежнем понимании. Разогревают-подают. Молодые люди, случается, содержат баб, не умеющих готовить. Те тоже покупают готовое, разогревают, подают. Со временем неумение накормить человека собственными руками – все, что остается от их молодости, проглоченной вместе с равиоли из пакета, вернее – высыпанной оттуда, да.

 


Я тут недавно, и практически случайно, раскрыл книгу писателя-эмигранта: «…роскошный японский ресторан, где посетителю подают влажную салфетку и подогретый сакэ». Скорее всего, этот питурик верил, что Советская Власть, чьи следы от укусов на жопе он показывал дипломатам, умоляя «спасите меня», продержится вечно, и никто не догадается, что речь идет всего-навсего о столовой быстрого обслуживания. Влажная салфетка! Впечатлительная душонка у писателя, но сердце, похоже, крепкое. Тупицы живут долго и экономно.

«Подогретый сакэ» – звучит, как будто наступила Атомная зима, и питурик этот с Мисимой на пару греют в ладонях яйца. Не дадим друг другу умереть – девиз масонского милосердия.

Практически все, что советский человек воображал стыдливо и расплывчато – валяется под ногами, точнее, болтается между ног. (Ты шо-то хотел? Подлить тебе сакэ?) И все, чем этот человек-идиот пользовался совершенно свободно и открыто – исчезло без следа.

Можно сказать, обратилось в разряд оккультных представлений, о которых говорить можно исключительно короткими и неясными намеками.

 


Масочник пускает пену «в день путча», и через несколько дней на последней странице «Сельской жизни» проявляется (нашли время, нашли место) Элвис. И дата, надо обратить внимание, совсем не круглая. Отшумело, отмело какие-то четырнадцать лет. День, когда всплыл Элвис. И никто не посчитал это неожиданностью, потому что никак этого не ожидал.

Как будто отыскались старые негативы в черном цилиндрике. Плюс алхимик Масочник, проглотив «Стругураш», выработал необходимый для печатанья таких снимков проявитель. И, пожалуйста – пролилось на одном конце Москвы, а проявилось совсем в другом месте. Но почему-то именно я оказался свидетелем обоих происшествий.

 


Пересекая каменный мост, отделяющий кинотеатр «Иллюзион» от трамвайной линии, я постоянно, до и после киносеанса смотрел на воду, темную, непрозрачную – и днем, и вечером, не белеют ли в ней животы дохлых рыб? Я с детства мечтаю еще раз посмотреть этот фильм греко-американского производства, между прочим – «День, когда всплыла рыба». Какая там музыка! Но, видимо, право показа было ограничено (их ведь закупали на время), и «Рыба» исчезла с экранов, как раз к тому времени, когда я стал проводить в полупустых кинозалах очень большую часть якобы такого драгоценного времени. К счастью, при социализме, понятие «драгоценность» связывали исключительно с ювелирными изделиями. Нет изделий, значит, и ценить нечего. И нечем дорожить. Откуда у меня брильянты, что я – армяшка какой-то?!

Но, пересекая каменный мост через неширокий городской канал, я все-таки заглядывал «не всплыла ли рыба», и точно так же просматривал афишу на месяц вперед, вдруг увижу знакомое: «Греция-США. 1967г.» Нет. Так и не показали. И не показывают. Вместо «Рыбы», в самый разгар «противостояния» старых и молодых (мы знаем, чем это заканчивается) питуриков, всплыл, пропитав своим изображением газетную бумагу «Сельской жизни» – «девятнадцатый красавец», покойник Элвис, якобы любимый исполнитель клептомана Кошки![1] Следует напомнить – про то, что Кошка ворует, было известно абсолютно всем завсегдатаям сауны, включая египетский символ – Крылатые Яйца. Ворует и верует в свою непогрешимость.

 Вода под железнодорожным мостом в Дубовой Роще, напротив, круглый год прозрачная до дна, где лежат непонятные вещи. Вроде автомобильной покрышки, надетой на деревянную колоду. Муляж Элвиса-утопленника в комбинезоне и пелеринке, выглядел бы здесь не менее уместно, чем Элвис живой на поверхности собственного бассейна. Почему-то не могу представить, какой плиткой выложено его дно.


 

К зрелищу, когда бараны ходят туда-сюда, мы успели привыкнуть. Даже еще ничего толком не заработавшие себе этим мужички, с обтянутыми как у Блока, скулами, и бабёнки с короткими подкрученными волосами, торчали на улицах, рассчитывая, что в дальнейшем это им зачтется. Слишком много они насмотрелись кинохроники с протестующими на Западе людишками, чтобы не высунуться на улицу при первой же возможности, как цыпленок жареный. Паучки и обезьянки из киножурнала «Новости дня» протестовали против войны во Вьетнаме, о которой лояльный американец вообще должен был бы помалкивать, не мешая тем, кто на это решился, отстаивать интересы США любыми средствами в любой точке земного шара…

А ведь существовал экономный и безопасный способ профилактики – им следовало бы воспользоваться гораздо раньше, пока многие из этих пергаментных скул и замочных ротиков еще только мечтали иметь детей, «кончая вместе» под одеялом без пододеяльника. Для этого надо было организовать гастроли по городам, где, конечно, имеются книголюбы и филофонисты, и возить какую-нибудь обезьяну с саксофоном и пантомимой. Один такой «концерт» – и со всей интеллигентной фауной покончено. Вот это было бы действительно «кончали вместе».

Недаром однажды Сермяга произнес, глядя мимо меня…он смотрел в одну из волшебных стен своей комнаты, причем так, словно она была не просто прозрачной, но исполнена живой мозаикой фантастических, видимых только одному ему образов и комбинаций. Взгляд его то становился пристальней, то вдруг тупел, наконец он вымолвил задумчиво, но без колебаний:

«Да… Рано умер Юрий Владимирович Андропов».

Это был голос не медиума, а скорее хозяина иллюзий, которому нечего прорицать, поскольку он и так все знает. Точнее. Не все, а главное – все происходит не вовремя. Слишком рано или слишком поздно. Как при ограниченной продаже спиртного, либо до 11-ти, либо после 19-ти часов.

По этой причине многие люди и предметы занимают не свои места, и портят вид, отправляют жизнь себе и другим. В Америке, например, ежегодно семь миллионов машин бросают где попало! Семь миллионов куч железного говна, и каждая куча весом до четырех тонн. Это, между прочим, данные 1970-го года. Плюс шесть миллионов не тех людей оказались где? – В газовых камерах. После этого безлюднее в тех местах, где так не хватает безлюдия, не стало.

А если бы в каждую из семи миллионов брошенных машин посадить по советскому человеку уже тогда, в семидесятом, юбилейном ленинском году?

 


Поговорили, прикурили, и вот такое натворили. Вместо наглядной агитации стекло за спиной водителя полностью закрывал портрет Саманты Фокс, чтобы его не видеть, я уселся на сиденье, повернутое назад, в автобусе было много свободных мест.

За гостиницей «Украина» со мною рядом присела пожилая женщина в панаме. На задней площадке появился курчавый молодец с бородой, в разношенных сандалиях, в шортах цвета хаки и тропической рубахе, он мог примчаться в Москву откуда-то с юга, на защиту демократии. В руках, словно почтальон, он держал пачку прокламаций. Мне показалось, я его знаю, даже фамилия урода мне известна, югославская – Дравич. Тоже что-то связано с групповиками, с больными почками жены-танцовщицы. Я их где-то на каком-то пляже точно видел, возможно, в Планерском, а может, и на Хортице. Или и там, и там.

Вытянув вонючую руку у меня над головой, Дравич молча просунул бумагу между оконных стекол, и потопал грязными лапами дальше. Тетя в панаме жестом попросила, чтобы я передал бумажку ей. Картинок не было. Без очков она попробовала еще раз:

«Вот, снова хотят… Хотят, чтобы в столовую строем ходили, с песнями…»

«Да это надо было сделать шесть лет назад», – я заранее знал все, что она может сказать.

«А вы… вы тоже такой»? – ротик пожилой скривился в скорбную подковку. Больше она со мной не разговаривала.

 



Беньяминов дал мне с собой в дорогу три куска от разных тортов. Я знал, где Грустный Клоун держит выпивку – в нижней тумбочке под книжным шкафом, (это мне надо на четвереньки встать), в кладовке напротив уборной.

Но выпивать я раздумал. Телевизор тоже не включал дня два. Кого я там не видел – Диму Язова?

К четвергу все-таки включил. На экране, как свиньи в хлеву, бушевала толпень. Сносили Феликса. Ног не показывали, но там должны быть стоптанные кроссовки. Я смотрел без звука, но обратил внимание (Беньяминов мне это потом подтвердил), что впереди всех, раскрывая заросший рот, что-то орал Собака, член Народно-Трудового Союза, филолог и двоюродный брат чокнутой вдовы-элвисистки, с которой Кошка дружит много-много лет.

21-26 февраля 2005 года

(задумано осенью 93-го)


[1] «Девятнадцатого красавца» Беньяминов сделал Кошке до того, как стал очередным директором «Стереорая». Этот успех Кошка ему простить не мог, и лично в «Стереорае» никогда не показывался.

Tags: проза, рассказ
Subscribe

  • Один в один - южинские и сруль

    В одно из воскресений к нему явилась фройляйн Мельхиор, сорокалетняя толстуха учительница и «ясновидящая». Она потеряла работу, потому…

  • МЕТАФИЗИКА СЕКСА

    - Стой! - закричал вдруг отец Федор вознице. - Стой, мусульманин! И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег.…

  • Нам пишут больные люди

    Давно ждал, когда они созреют. У советских маразматиков вырабатывается свой сварливо-говнистый стиль а ля Лимонов при смерти: "Ну все таки…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments