Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

ОПЕРНЫЙ ГОЛОС. (Рассказ для Айрата Баккарди)

I am not gay in the sense that most of the time I am mean and gloomy because I am manic depressive. Kenneth Anger

Оперный голос я впервые услышал на «балке» в погожий апрельский полдень у себя за спиной. Он поразил меня настолько, что я даже не обернулся, чтобы посмотреть, кому он принадлежит, и кто-то это может, а главное – не стесняется так разговаривать.

«Балка» собиралась на бульваре, в двух шагах, через дорогу от музбакланства. Народу было немного, наименее брезгливые. Место открытое, слева пустырь, впереди громадина – Кобылзавод, номерное предприятие. Смываться некуда, если нагрянет милиция: «Что тут за уличное сборище? Чем торгуем, молодые люди? Так – все ясно, спекуляция, пройдемте и т.д.» Понеслась колесница, сказал бы Азизян, в этот раз отсутствующий.

Я пришел без Азизяна, но не один. Со мною был Дымок. Нас познакомил Сермяга, и последнее время мы виделись часто, говорили о политике, а еще больше потешались над разными людьми. Благодаря мне он открыл Азизяна с совершенно другой стороны, и вполне искренне увлекся изучением этого монстра. Закончилось все, как обычно, вероломнейшей наебаловкой. Азизян применил классический метод: «Сказал – отдам, значит отдам».

Я смотрел на Кобылзавод, куда меня чуть было не уговорил устроиться Клыкадзе, я разглядывал крыльцо кафе «Отдых», не выйдет ли из него дядюшка Стоунз в не по сезону кроличьей шапке. Кепку клетчатую он куда-то дел, скорее всего, потерял, правда не признался, при каких обстоятельствах. Даже Навоз Смердулакович (умеет Стоунз заклеймить человека) отмечает, что Дядюшка не любит рассказывать о потерях. Куда, например, исчезли с его руки японские часы «Ориент»? Стукнули пьяного по башке, и сняли. Теперь под прокуренным манжетом его чешской сорочки «Шумаван» пусто. Волосяной покров у Дядюшки почти отсутствует.

Напоили и ограбили, допустим. Однако Стоунз скрывал до последнего, как в затянутом детективе, что сделал это некий Кура, а подговорил его отнять у Стоунза слишком солидную для такого бухарика, как он, цацку, ни кто иной, а Федир Дупло. Любимый воспитанник Дядюшки вышел из повиновения, почувствовав вкус легких денег, быстро пристрастился к гнилому мясу спекуляции, и совсем потерял совесть. Его, правда, вскоре посадили. Но Стоунзу это он подстроил – Федир Дупло.

Была у Федира, конечно, и другая нормальная малороссийская фамилия, имя и отчество. Это Стоунз, выламывая язык и мозги, обзывал его, как считал смешнее – то «Федир Дупло», а то и вовсе – «Феррапонт Сракадзе». А кривоногий, похожий на носатого румына «Федир», копил злобу. Случалось, он не выдерживал и обижался. Тогда Стоунз успокаивал его нарочно, чтобы слышали все, повысив голос: «Та шо ты как пацан! Среди солидных людей ты проходишь дажене как Феррапонт, а уже как Фер-ра-пон-ти-ус»! И посмеивался своим жаберным смехом: «Их-их-их». Рано или поздно все мы замечали, что незаметно разучились смеяться иначе, чем Стоунз.

Разумеется, Федир, обитатель полуподвальной квартиры, где, подчеркивал Стоунз, из книг стоят только «Тихий Дон» с «Поднятой целиной», не мог простить своему учителю жизни подобных издевательств. А месть «юного друга» или пригретой вами малолетки всегда непропорциональна и неожиданна.

Дождливым вечером на подмокшую кроличью шапку Стоунза, образно говоря, опустился злодейский кулак. Кулак беспощадного Куры.

Ведь чем наиболее памятны для советского болвана 70-е годы? Семидесятые, прежде всего, это – снятые очки (зачем напялил, и поперся в темных очках на вечерний проспект?), отнятые пластинки, вырванные с мясом значки американского типа (мы тебя научим любить Слейд более целомудренно), джинсы, спущенные с жертвы, рухнувшей от страха и удара в челюсть (не покупай пропитанную мочой дерюгу по цене пушнины), взятый у вас в кредит блок «Мальборо» (хотя бы окурки верните, сволочи), или плакат мало кому нужных «Роллинг Стоунз», вместо которого на тебя смотрит унылая абстракция пустой стены. Почти у каждого ротозея в 70-е годы что-то отнимали, почти каждому потом навязывали, подсовывали что-то не то, за явно не ту цену.

Местная мифология создавала смехотворные фетиши, буквального из Чорт знает, чего, а вместо жертвоприношений не знающие радостей зомби волокли к алтарям городских «толчков» и «балок» свои денежки, прикопленные заранее, как снотворное у самоубийцы.

Кто-то возразить, мол, срок давности вышел! Это уже никому не интересно! Тем более, Федир Дупло не депортировал крымских татар и не арестовывал Параджанова. То есть, не сделал ничего незабываемого, вошедшего в официальную историю страны и мира. Ну кто сейчас-то станет злорадствовать или сочувствовать в связи с тем, что у какого-то Стоунза отняли часы? Столько лет прошло…

Стоунз порозовел и с улыбкой подхватил: «Сколько лет прошло, не могу забыть мужество солдатское и волю…» После чего, мне стало ясно, что он давно отгрустил по тем пижонским часикам, отнятым у него Федиром Дупло в виде компенсации за юные годы, проведенные под гипнозом Стоунза.

Мой новый приятель Дымок тоже слыл гангстером, и его кличка была в числе тех имен и кличек, что любит повторять падкая на дурную славу молодежь. Говорил он медленно, мало и негромко, хотя голос у него был запоминающийся:

-Дядя, вы не туда смотрите.

(я все следил за «Отдыхом», а Стоунз не появлялся).

-Здесь вот уже час разгуливает один молодой человек, и я за ним наблюдаю, потому что он говорит голосом…

Дымок помедлил, и спокойно с расстановкой произнес:

-…пресыщенного пассивного педераста.

Жалко Азизян этого не видит. Я медленно обернулся.

-Значит мне не померещилось, Леша? Дело в том, что и я сегодня слышал этот голос. Пожалуй, в нашем городе никто не умеет так разговаривать, кроме Мухамедова и Музыки. Но они-то сюда, с какой стати попрутся… А что ему здесь нужно?

-Вон он. – Демешко (Он же «Дымок») незаметно указал в сторону обложкой диска, зажатого подмышкой.

Оттуда (с обложки) скалился простоволосый американец.

-Кто? – я сразу не сообразил.

-Тот пидорас. – тихо, со скрипом процедил Дымок.

Опустив взгляд, я сделал несколько шагов в указанном направлении. Стал, подняв голову, и делаю вид, будто закуриваю. В этом самое время обладатель уникального голоса, кому-то возражая, отчетливо, без смеха проскандировал: «Хо-хохо. Как говорят в Одессе, не делайте мне смешно!»

Сколько же ему лет, тотчас изумился я. Вернее, сколько надо тренироваться, чтобы выучиться говорить с таким жеманством, так искусственно и нахально? Мы вообще, где с вами находимся? На советской Украине, или мы попали в Древний Египет?

День солнечный и пыльный, но куртку снимать рановато, апрельский ветерок – коварная штука. А у обладателя голоса волосатые плечи и руки какого-то библейского охотника. Сквозь фиолетовую мережную майку виден волосатый хребет. Волосы пышные, блестящие, курчавые. Может быть араб или чилиец? Вокруг полно общежитий. Обойти спереди и заглянуть ему в лицо я не решаюсь. Правда, уже отметил – череп с плоской макушкой. С одобрения Дядюшки Стоунза такую форму головы мы именуем «минетное темечко».

На голом волосатом плече этого юноши висела вязаная, с бисером, сумка-киса. Скорее всего – самодельная, слишком патологичная по виду. Не прекращая разговаривать, он запустил в нее руку, и достал стариковскую капроновую фляжку: «Хо-хо. Простая водичка».

Откинув голову, он промочил горло, и я увидел его профиль не то горного пастуха, не то сильвана из балетной массовки.

-Дымок, ты был прав, надо обязательно свести с Азизяном! Они созданы друг для друга… – от волнения я не смог подобрать точное сравнение. – как…как дуэт фигуристов! Этот – в папахе, у Азизяна его «аэродром». Музыка, если ты не против, что-нибудь из быстрого Блэкмора. А в роли спортивного комментатора, естественно, Стоунз.

-И в Москву, на Олимпиаду.

-Давай зайдем куда-нибудь, я что-нибудь выпью, заодно и поедим.

-Скажи «куда»? – спросила Пуля Курок.

-В «Отдых». Может быть, Стоунз уже там сидит.

Сосиски запивать вином пришлось одному. Демешко не пьет из-за наркотиков. Он принимал их в точности, как и разговаривал – медленно, тихо и сколько считал нужным. Поэтому ему никто и не предлагал выпить. Он сам покупал себе минеральную воду. Местная стоит 20 копеек бутылка. «Мелитопольская» чуть дороже. Возможно, из-за этого он никогда не замерзал и не потел. Во всяком случае, внешне это было не заметно.

-Дане позвоним? Или не будем? – спросил Дымок, постукивая острым сапогом по дрожащей ступеньке.

-Зачем?

-Обещал отдать ему очки.

Он приподнял указательным пальцем правую линзу.

В этих очках Демешко было похож на Шукшина. Нос у него то ли поврежден, то ли от природы имеет такую форму. При такой физиономии он должен разговаривать отрывисто и злобно, явно привлекая к себе внимание кассирш и буфетчиц. Шукшин развратил своим Егором Прокудиным массу неартистичных мужиков, и те стали, особенно выпивши, отрывисто и злобно говорить на противном жаргоне бывалого человека, время от времени, с горечью подергивая стриженой башкой.

Дымок слушает шумный и живописный хардрок, по-моему, понимает, что взрослые пугают друг друга Западом больше от болезней и бессилия; сапоги на нем легкие, из валютного магазина, а на лицо все равно уже опустилась печать будущего рецидивиста.

Что касается «Дани» – чем он может, как ему удается очаровывать таких неглупых людей, как Демешко, я ничего не знаю. Вот уже очки какие-то ему подавай. И – подают: «Носи, Сашко, тебе это надо. Наряжайся по моде». Не все же донашивать вещи старшего брата, хотя и среди них попадаются такие, что от Дани глаз не отвести.

Очки явно конфискованные, слишком изящные. Советская молодежь отнимает друг у друга все, что сделано не здесь или, по крайней мере, с виду кажется заграничным. Выхватывают, как собаки, у более слабых и рассеянных. Только собаки тут же проглатывают чужой кусок, а эти – любуются, прежде чем надеть на себя добычу. Представил себе – вот и Даня примеряет эти очечки перед родительским трюмо. Какой у Дани порочный рот, как сверкают из зеркала черные линзы!

А я однажды высмотрел и купил за копейки в «Галантерее» большую булавку. Что мы тогда заканчивали – кажется, пятый класс? Значит, никаким панк-роком еще не пахло, и булавка ровным счетом ничего не символизировала. Но я, как дурак, приколол ее к свой штурманской куртке. Недели не прошло, и у меня попытался ее отобрать совершенно мне незнакомый субъект. С виду это был классический «царевич-дебил», начинающий превращаться в «зодчего-дегенерата». Новгородские волосы горшком, слабые усики, пьяные глаза мастурбатора. Булавку он мне вернул, помогло присутствие Дани, но…встреча с подобной сволочью всегда неприятна, а появляться они умеют хуй знает, откуда, подобно Спасителю на полотнах старых мастеров. Правда, авторы картин, художники эти, не настолько стары, чтобы моли видеть его лично. Тем не менее, нередки случаи, когда ему не просто подражают взрослые, но даже младенцы появляются на свет с иконописным личиком будущего фокусника и чудотворца.

Едва «царевич» отошел, я тут же спрашиваю у Дани, кто эта гадина? И Даня без крупицы сочувствия, наоборот, с восторгом, как будто речь идет об известном футболисте, отвечает:

«Это Попоша».

Не хочу строить из себя мстительного чернокнижника, никаких сведений про дальнейшую участь «царевича-дебила» у меня нет. А картотека неопознанных трупов? – спросите вы? Во-первых – кто меня к ней подпустит. Это раз. А во-вторых, меня больше разозлило, что Даня не пожелал осудить поведение этого Попоши.

Обычно такие любители полежать «в родной степи, рядом с домом» имели в дальнейшем проблему с ногами. От пьянства, разумеется. Тоже, знаете ли, затяжной неудачный прыжок с парашютом – пить, как они пили, а потом шастали, растопырив длинные грабли в поисках приключений. Возможно, Царевич Попоша просто увидел подходящую булавку, чтобы пристегивать ею пустую штанину. Ну, привиделась иванушке-дурачку такая вот «гостья из будущего» в виде галантерейного изделия.

Между прочим, «царевич» – не единственная разновидность молодого человека тех лет. С ним успешно конкурировали соперники более заграничного вида. Так сказать, «королевичи». Кто из них больше действовал на нервы – определить трудно. Общество они, похоже, совсем не раздражали. Как не кажутся противными на собственном рыле пробивающиеся усики. Наша молодежь! Весна – и «пражская», и какая хочешь.

В книжных магазинах и в кафе встречается «мушкетер Арамис». Полная противоположность Царевичу. Средний рост, сложение пропорциональное, волосы жесткие, волнистые. Прическа удлиненная, однако современной ее не назовешь. Ее хозяин подражает не кому-то из рок-звезд, а скорее персонажам Дюма. Тут всегда пахнет влиянием взрослой дамы. Из тех, что готовы застенчиво, после уговоров, показать, как они танцевали твист, но не готовы признать, что вместе с твистом завершилась их молодость.

Если нас заносит в кино, и показывают умный фильм типа «Профессия – репортер», я иногда вижу спереди себя две умные головы: Арамис и его «миледи». Сидят, вникают. Интересно, кто кого притащил? Попахивает духами «Быть может» и «Консулом»…

Подарки галантные. Интересные разговоры в гостях. Умный мальчик – провонял антисоветчиной, как студентка шоколадом. Флейты, лютневая музыка. Средневековье средних лет. Старородящих миледи не много. Рискуют испортить фигуру в обмен на позднего младенца: «Как же мы будем с вами жить? Я ведь ничего не умею». Ну, курицу доесть, это, я думаю, у вас получится, тётя…

Даже одного из них отдельно, по одиночке, оскорбить по-человечески трудно. Для этого нужно сначала проникнуть в их внутренний круг. А такое почти нереально. Если и получится один раз, второго раза не будет. Обязательно сморозишь что-нибудь лишнее, кумиров заденешь. И не покажут тебе взрослые дамы, как правильно танцевать твист.

Прошло шесть дней, и почему-то по следующей «балке» (ее вот-вот должны были разогнать) разгуливали уже сразу несколько «арамисов». Главное, у них после мушкетерского паричка на втором месте – Александр Блок. Обтянутые кожей скулы и острый прямой нос. При таких чертах заостренная бородка, даже если ее нет, в положенном ей месте все равно как бы присутствует.

Один такой, важного вида человек с фисташковыми скулами сидел на спинке скамейки и покачивал ногой в зимнем полусапожке. У обуви этого типа часто ломаются застежки. Я посмотрел, не продета ли вместо отлетевшего язычка канцелярская скрепка. Скрепки не было, и молния цела.

Воздух стал еще теплее, чем на прошлой неделе. Полураспустились почки, и в них угадывался шум будущей листвы. Обидно, что никто не записывает его на магнитофон, как песни под гитару, покуда есть, что записывать.

Темные очки в тонкой оправе благополучно перекочевали от Демешко к Данченко. С такими очками Данченко была прямая дорога на рекламный щит «Храните деньги в сберегательной кассе». Увидев его застывшую гримасу «Даня одобряет», граждане не оставили бы в доме ни рубля. К сожалению, Даня предпочитает сберкассе ломбард, но очки ни туда, ни туда не принимают. Иначе он давно бы снес и заложил оба футляра с родительскими «глазами». Демешко без очков еще больше стал напоминать Шукшина.

Арамис спрыгнул с насеста и сделал несколько шагов. Его товарищ, высокий худой еврей в черном полушубке, остался сторожить сокровища Арамиса – три альбома группы Пинк Флойд. Сразу потянуло рислингом, лаком для волос, возникли вытянутые ноги в носках и поджатые капроновые ноженьки…. Расклешенные брюки мушкетера при ходьбе смотрелись короче – должно быть из-за сапог. А где же туфли? Либо еще не куплены, либо, выражаясь литературно, не очнулись от зимней спячки. А сапоги-шатуны с кримпленом не гармонируют. Тут нужен колокол пошире.

Арамис разговаривал с прекрасной дамой. Это был слегка перезрелый головастик (вроде оперной певицы Виктории из моей повести «Педикатор Щучьего Рта») в розовом полуплаще. Мягкую шею дама повязала по-весеннему легкой косынкой. Она ласково помахала рукой длинному еврею, мол, не могу, мало времени, увидимся! Затем расстегнула сумочку, и вынула котлету, зажатую между двух кусков хлеба. Уже не целуются, отметил я.

-Вот такая хуйня и называется в Америка гамбургер, – медленно и тихо произнес Дымок.

Вероятно, в первой молодости этой хуне нравился артист Жак Тожа. Хуна была влюблена в его Арамиса. Еще бы – крашеная блондинка в глубоком корыте. Сколько там чудес!

Мне ничего не известно о вкусах Демешко. Считается, что женщины его не интересуют вовсе. Правда, позднее, не без участия Азизяна, это мнение будет опровергнуто.

-Вот кому бы подошла твоя декоративная булавка. – Дымок явно обдумывал конфискацию трех Пинк Флойдов, так неосмотрительно разложенных по скамейке самоуверенным мушкетером.

А Стоунз и в это воскресенье не появился. Последнее время его больше пластинок увлекают тритоны и рыбки. Он им тоже раздает человеческие клички. Тритоны, в отличие от мстительного Федира Дупла, не обижаются. Для них, водяных жителей, главное – корм и температура. Стоунза не видно. Зато в устье бульвара, огибая клумбу, показался Азизян.

В одинаковой с Коршуном темно-зеленой куртке и в неуместной на голове любителя «Хипа» и «Дипа» кепке-аэродроме, Азизян приближался к нам знакомой походкой, и портфельчик раскачивался у него в руке, как ведро с помоями.

До недавних пор про личное общение Азизяна с Дымком было делом немыслимым. Это все мы с Данченко уладили, можно сказать, «дипломаты поневоле», и подходящим вечером уговорили Дымка посетить азизянов двор. Разглядев при свете окон бледное лицо Демешко, Азизян принял позу химеры и оцепенел, но с доминошного столика не слезал. А мы с Данченко без умолку, как можно дружелюбнее говорили Азизяну комплименты, обильно цитируя его крылатые фразы. Азизян не реагировал, но, судя по тому, как изогнулся его гафтовский утиный ротик, уже перенесся мысленно в место нашей мучительной казни. Дело в том, что Дымок принимал активное участие в похищении и запугивании Азизяна пару лет назад – за долги, за наглую наебаловку, без которой этот сын инженера и преподавателя «англёпы» почему-то жить не мог.

Неожиданно Азизян, обратив пустые глазницы на тусклую шахту подъезда произнес: «Пахан…» А через очень долгие пять секунд добавил утвердительно: «…идет».

Мы вежливо повернули головы, но из подъезда никто не вышел. Совсем с другой стороны возник ползущий по воздуху огонек – это тлела сигарета «Прима», вертикально всунутая в трубочку-мундштучок. А за нею, с необъяснимой паузой, возник и сам Папа Жора в сером летнем костюме. Он не прошел мимо нас, остановился, чтобы проверить, нет ли неприятностей у сына. У Азизянчика, как говорит Даня, изображая (иногда довольно удачно) диалоги Папы Жоры с Коршуном и Азизяном.

-Так! А шо это там вон у того мальчика? – громко спросил (вместо приветствия) младший сын Папы Жоры, и сразу направился к обладателю оперного голоса.

Мы совсем забыли про это чудо природы. А между тем, они обменялись коротким рукопожатием. Все ясно! Они знакомы. Стоят, как танцор ансамбля «Лезгинка» и его родственник, прибывший в город по своим мутным кавказским делам. Прическа танцора еще больше напоминала папаху, чем предыдущий раз.

Зато одет он был иначе, чем тогда. Штаны, похожие на джинсы, туфли фабричного вида (не в смысле производства, а чтобы на работу ходить, донашивать), и вместо шерстяной кольчуги – длинная афро-рубаха с вышивками. Манжеты рукавов типа клеш, и жестикулирующая рука выглядывает из такого манжета так развратно, будто вы не на советской земле, а в древней Финикии, и перед вами питурик. Поэтому я прозвал его «Мардук». Демешке понравилось. «Оперный голос» – слишком длинная кличка.

Если Азизян с Мардуком знают друг друга, значит, их объединяют общие интересы. А как иначе? Ай да Азизян! Помню, плыли мы по реке из Приднепровска – я, Азизян и полустарик Головка (что еще можно придумать от фамилии Головко?). Катер на подводных крыльях, и для курящих имеется открытая палуба вроде дворика. На ней ветрено, действует как вытрезвитель. Мы с Головкой выходим подышать – Головка быстро возвращается, он боится сквозняков. Я остаюсь. И не покидаю это место до конца путешествия.

Азизян разговаривает с подростком (лицо мне не видно, лицо легко вообразить), и подросток отвечает таким голосом, что мне делается страшно, вдруг он сейчас вспорхнет и, пролетев над Днепром, скроется в зарослях на правом берегу. Азизян, похоже, готовится склевать радужные черви-шнурки, продетые в кроссовки отрока, и если ему помешать, он долбанет тебе клювом прямо в глаз.

Лишиться зрения не страшно, только бы не потерять слух. Сидеть, не раскрывая глаз, изредка трогая пяткой ночной горшок для слепых (а кто выносить будет?) под кроватью, и слушать-слушать эту глуповатую птицу юности, готовую пропеть ответ на любой заданный ей вопрос, пока она не повзрослеет, и не станет выглядеть иначе, как Донни Осмонд или Лиф Гарретт. Или может быть лучше вот это – фаянсовая ширма, туалет, в центре туалета – длинноногая тренога-табурет, и на нем в лайковой оболочке с длинной «молнией», постриженный, с промытой от перхоти головой восседает свихнувшийся от секс-музыки царь Эдип, и слушает, как они входят в бассейн, и выходят из бассейна, шлепая мимо босыми скользкими ногами.

«Ему надо помочь», – спросит взглядом один другого.

А тот вслух возразит сверстнику:

«Если ему было нужно, он бы сам попросил…»

Где Азизян их берет? Какой Санта Клаус или Пэр Ноэль с трубочкой папы Жоры вынимает из подарочного мешка таких погибончиков и погибонцев? Видимо, я не те елки, не те утренники посещаю.

«Я последнее время до хуя чего не вижу, – признавался, и не раз, сам Азизян, и добавлял – То видно, я не те каталоги смотрю».

Продолжение в следующей части

Tags: Оперный голос, проза, рассказ, рассказы
Subscribe

  • .

    Качаются ветви кончаются рифмы встречаются марки провинции Ифни в альбоме у старца который на месте как голос кобзона сюжет о норд-весте…

  • .

    Караваны кораблей траурные кортежи и так уже десять лет вокруг особняка окнами на залив торцом на шоссе до которого метров шестьсот ровно…

  • .

    Внезапностию поражен ниспосланной неуязвимому порою выглядит пижон карикатурою ефимова вчера еще козлом скакал башлял заботливому тренеру а…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments