Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Category:

ИЗ ЦИКЛА "НА ПОДМОСТКАХ БЕЗМОЛВИЯ".

САЗАНЧИК

Сазандаров презрительно фыркнул.

Человек, рекомендовавший ему эту книгу… в общем тот, кто посоветовал Андрюше в первую очередь внимательно изучить «Недолгое счастье Френсиса Макомбера» менее всего напоминал человека, вхожего в оккультные круги, которому в свою очередь поручили посвятить в курс дела, скажем так, перспективного хлопца.

По виду это был типичный морячок. Коренастый и слега кривоногий. Разумеется, бывший. Но самые фирменные джинсы до сих пор смотрелись на нем как матросский клеш с клапаном.

Первая попытка всучить Сазандарову Хеммингуэя закончилась неудачей. Макомбер был пьян настолько, что даже не мог членораздельно произнести фамилию любимого писателя.

Пошатываясь, словно под ним не половик в прихожей, а какая-то палуба, Макомбер тыкал большим пальцем в бесформенный портфель, повторяя: хэмин-гоэ, хэмин-кака…

Однако вместо «хэмин-гоэ» внутри портфеля оказалась пара кило грунтовых балабинских помидоров, раздавленных задницей самого Макомбера.

Никакой книги среди них не было.

Матери Сазандарова багровое пюре напомнило кровь. Она так и сказала, делая сыну выговор за тот неприятный визит.

Теперь сильно выпивши был Сазандаров.

Первое, что он отыскал глазами, войдя к себе в комнату, был ярко-желтый, почти оранжевый том «всемирки» на очень старой тумбочке.

Без суперобложки. Их обычно снимали, отдавая книгу в чужие руки. Чтобы случайно не повредить, чтобы не надорвать, ну и тому подобное…

- Значит, «Недолгое счастье»? – скептически произнес Андрюша, моргая ястребиными глазками, - счас мы посмотрим какое оно у нас «недолгое», ну-ка, ну-ка…

Он открыл книгу наугад, как разламывают жареный пирожок, желая полюбоваться качеством начинки.

Зажег настольную лампу, грубей обычного вдавив кнопку, с детства напоминавшую отросток на макушке берета.

Трезвый он боялся об нее уколоться и умереть от заражения крови, вычитав, опять же в начальных классах, про перстень с отравленной иглой.
Или он видел это в кино?

Нет! Нет! Только не «Перстень с русалкой»!

Андрюша смотрел обе серии четыре раза.

Там нормальный перстень и совсем другая история.

Лампа стояла на тумбочке слишком низко, и андрюшину голову окутывал полумрак ночной комнаты, как на картинах старинных мастеров вроде Эль Греко.

Ощущение такое, будто художник умышленно спрятал черты лица того, кто на кресте, чтобы мы всю жизнь гадали, Спаситель ли это, или его антипод, - отчетливо проступила сквозь винный мох фраза, законченная мысль одной из маминых подруг, посетившей ряд знаменитых музеев.

Дама щедро делилась впечатлениями, и Андрюшу поразила глубина и серьезность ее отношения к искусству.

К тому же это была первая в жизни Андрюши курящая дама.

И она ему в общем-то понравилась, эта Нинель Валентинна из отдела культуры…

Абзац в раскрытой книге совсем не понравился Андрею, потому что автор зачем-то указывал национальность явно второстепенного и отрицательного персонажа: “армянка, шелковистые груди, шелковистый живот, всё шелковистое…»

- Ню и кому это няда знать? – с ехидным гневом спросил у пустого места Андрей, не обратив никакого внимания на Бог весть откуда появившийся акцент.

Под градусом он всегда занимал сторону тех, кого по его мнению обижают, регулярно затевал драки, но чаще просто скандалил, требуя справедливости и доказывая свою правоту, которую, конечно, следовало немедленно обмыть.

Нет, он не стал топтать ногами чужую вещь, как это делал Остап с пиджаком Филипова, но в голове клубились винные пары, а в них, отплясывал, приседая и выныривая, морячок с портфелем: читай-балдей, читай-балдей, читай… жизнь Летучего Голландца начинается с катастрофы!!!

Стряхнув наваждение, Андрей , с тщательностью алкоголика, демонстрирующего, что он «в поряде», захлопнул книгу, и, поразмыслив, аккуратно положил ее на подоконник поверх старого номера «За рубежом».

После секундного размышления он придвинул ее ребром ладони к оконной раме, чтобы не свалилась.

Затем, снова установил ее ровно на середине, чтоб и на пол не упала и не отсырела от сквозняков.

Параллельно этим манипуляциям худсовет в голове у Андрюши выносил приговор Хеммингуэю, и Андрей старался не повторять лишний раз имя злосчастного писателя, чьих книг он, честное слово, больше не возьмет в руки.

Слово свое Сазандаров сдержал.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

В помещении районной библиотеки топталось, как это не странно, довольно много пожилого народа, в основном мужчины.

Очередь была не длинной, но колоритной. Приблизительно как в регистратуру психдиспансера.

Не знаю, поймете ли вы… как бы вам это объяснить, наверное только так – допустим, два десятка лет вы пользовались услугами только «своего» парикмахера, а зубы вам лечил один и тот же врач, и вдруг вы осознали, что другие врачи и парикмахеры стригут и лечат точно так же, скажу больше – все они и стригут и лечат совершенно одинаково.

В какую рубрику поставили бы вы данное открытие?

- В рюбрику «Житейская мудрость», довольно громко, хмыкнув, подсказал Сазандаров, но два хмыря в одинаковых синих бейсболках его не расслышали.

Библиотекарь еще не возвратилась с обеда, и читатели развлекали друг друга диалогами, подражая авторам прочитанных книг.

«Тем фестивальным андроповским летом она была для меня антиподом других. Хотя других было несколько, а она одна, не хочется хвастать, простите, это, конечно, общая слабость людей нашего возраста – расширять списки «других», которых на самом деле «несколько»… и вот, эта, похожая на костлявого мальчика… ничего, что я так говорю?..»

- Виебистая гражьданка, - снова подсказал Сазандаров, и его опять не заметили.

За тридцать лет Андрей успел поседеть, похудеть, снова поправиться, пару раз полежать там, где лежали многие гении человечества, снова похудеть, с двух концов заметно оплешиветь, но данное в хмельной юности слово так ни разу и не нарушил.

Между тем, в библиотеку, которой он не посещал с восьмого класса, он явился именно чтобы нарушить данный им в десятом классе обет.

Поскольку жизнь стала совсем невыносимой.

Сивые хвостики и джинсовые плечики впереди него начали вдруг выстраиваться рядком, как за билетами на концерт каких-нибудь гастролирующих старперов типа Назарет.

- Без слез не взглянешь, - вздохнул Андрюша, - а когда-то вроде как и нравились.

Библиотекарша вернулась с обеда.

Как это не странно последним в очереди оказался Андрюша. За ним никто не занимал.

Он был последним.

Женщина за конторкой была не молода. Но одета вполне современно.

Андрюше показалось, что он мог ее где-то видеть. Не вчера и не позавчера, а гораздо раньше, можно сказать, давным давно, давным давно…

Заметив, что она уже довольно долго смотрит на него вопросительно поверх недорогих, но изящных очков, Андрей сообразил, что ведет себя неудобно, задерживает человека, и ему пора как бы что-нибудь сказать.

- Послюшяйте, ви не в курсе… - раскрыл было рот Сазандаров, и тут же заглушил себя ладонью.

Опять прорезался этот проклятый пасквильный акцент! И откуда он только берется? Ведь никто у него в семье так не говорит, и никогда не говорил ни с каким акцентом, у всех самая обыкновенная городская речь, и только от Андрюши с семьдесят лохматого года исходит какой-то сплошной и бесконечный армянский анекдот нонстоп!

Ладно бы картавость или заикание – такие вещи лечат по желанию пациента, хватило бы у того башлей, но куда пиздовать с этой проблемой, я вас спрашиваю?

Все и началось, как в картине «Подвиг разведчика», где приблизительно с пятнадцатой минуты начинают картавить почти все, в особенности Кадочников.

Будучи направлен женщиной в очках к стеллажам с абонементными книгами, Андрюша очень скоро ощутил дискомфорт и тревогу, которые испытывает нервный человек в пустом и незнакомом помещении даже в дневное время.

Ему сделалось тоскливо и зябко. Атмосфера напоминала итальянские фильмы ужасов, к которым его пытался приобщить один из позднейших собутыльников.

Следуя по алфавиту на ощупь, словно слепец, он внезапно прозрев отшатнулся и выругался.

Ему показалось, что буква «Х» это латинский Икс.

Среди авторов на эту веселую букву Хеммингуэй занимал примерно четверть полки.

Андрюше стало еще тоскливей. Пролистав несколько штук, он так и не обнаружил те проклятые строки.

Брать книгу или сразу несколько на дом ну совсем не хотелось. Он уже давно ничего не читает. Потому как надоело и – один хуй не запоминается.

Ну а то, чего запоминать не следовало, он запомнил на свою голову сорок лет назад.

До сих пор кайфует.

А год спустя. Хотя почему именно год? Только от того, что так в песне поется? Могло пройти и больше.

Два, три года. Или пять, а то и семь лет.

Сазандаров переселился к матери.

В коммуналке, где он жил до того, сантехника была совсем допотопной.

Теперь он вдавливал поплавок сливного бачка в точности как ту кнопочку в настольной лампе, прекрасно понимая, что, если сломает, опять придется тратить деньги…

Андрюша встретил библиотекаршу, гуляя выходным днем по рынку.

Она похудела еще больше – середина тесных джинс, заправленных в сапоги, как всегда, новейшего фасона, отражалась в весенней солнечной луже.

В руке, украшенной довольно крупными кольцами, обильным дымом дымился стаканчик с кофе.

Не тот ли это «костлявый мальчик» из фестивального лета, о котором громко, явно рисуясь перед публикой, повествовала одна седая косица другой седой косице в библиотечном закутке?

За спиной у пьющей кофе дамы громоздились четырехметровые, словно из битого кирпича, пирамиды никому ненужных книг.

Сазандаров, полагая, что докуривает и отбрасывает бычок, на самом деле закурил свежую сигарету, и. уже не стесняясь акцента, подошел и объяснил знакомому лицу что, почему и с каких времен он – Сазандаров Андрей Степанович разыскивает.

Рыщет среди развалов и общается с монстрами, понимая, что от слова может освободить только слово, и бесполезно втирать в поверхность импортные мази, если ядом проклятия (а это в один момент!) успели насквозь пропитаться кости скелета.

Время от времени Андрей ловил себя на мысли, что дымок над суррогатным пойлом в стаканчике сильно напоминает дым в окне однокомнатной на пятом этаже, той, где сгорел по пьянке подсунувший ему Папу Хэма морячок.

Уже старый и совсем не выносимый.

Оба старых знакомых давно обходили друг друга стороной, как две собаки, поделившие территорию на обетованной земле пустыря.

Порой Сазандаров сам поражался, откуда у него такой слог, если он годами из принципа ничего не читает?

От Бога, принято отвечать в таком случае. Или из космоса.

Развалы и монстры принесли результат.

Оранжевый томик, теплый как щенок, заполнил дрожащие от холода и пьянства руки Андрюши.

Он вдруг вообразил себя каменщиком, и жуликовато огляделся, не собирается ли шмякнуть цементом другой каменщик?

Однако всем было на Андрюшу наплевать – и каменщикам, и плиточникам, и даже инженеру-малоточнику, сошедшему с ума на строительстве атомного реактора в одной очень зеленой стране.

Малоточник, стоя под киоском с музыкой, тащился от любимой группы Warlock. Жена уговаривала: пиздуй, кодируйся. Пока не поздно!

Не поздно.

Человек с книгою в руках знал, что слова там, где им положено быть.

Открыв книгу с конца, он спокойно и внимательно просмотрел оглавление.

Скобки.

Перевод А. Сазандарова.

И ему до конца открылась суть состояния «недолгое счастье».

25. III. 13
Tags: проза, рассказ, рассказы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments