Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

ОПЕРНЫЙ ГОЛОС.

***

Большое горе и беда большая

У всего мира и у всех людей

……………………………….

……………………………….

Хочу я крикнуть – это не был Данко!

Он с сердцем Ленина погасшая звезда.

А Мардук мне об этом не сказал. Мардук от меня это скрыл. Правда, теперь я и сам знаю, что официально Анна служит в почтовом отделении, разносит телеграммы. Несмотря на развернувшуюся борьбу с тунеядством, Азизян умудряется вообще нигде не работать. Да и я, между прочим, тоже. А вышеприведенное стихотворение хотел отправить в Москву телеграммой какой-то пожилой человек, потрясенный смертью Андропова. Телеграмму не приняли, но Аннушка умудрилась зажать бланк, перепечатала его у себя дома на машинке, и теперь раздает знакомым без комментариев, мол, понимайте сами.

Я как-то не замечал за ней антисоветских настроений, ни разу не слышал от нее ни анекдотов, ни реплик в адрес Кремля или Лубянки. Скажу больше – меня ошеломила ее реакция на безобиднейшую «Москву-Петушки». Я шутки ради предложил ей поставить сию поэму со своими питомцами, ну и подсунул экземпляр, наивно полагая, что в зареченских богемных кругах такое чтение – вполне нормальная вещь. Мне, конечно, следовало бы обратить внимание и на «Розу и крест», и на средневековое целомудрие всех этих полуподпольных пантомим, но, повторяю – мне казалось, что они давно привыкли читать классику самиздата, тем более, если в ней отсутствует «политика» как таковая.

Реакция Аннушки стала для меня неприятным сюрпризом. Она «набросилась на мне как лютый звер». Это уже был другой «Ролан Быков». Недалекий фанатик из фильма «Служили два товарища», готовый поставить к стенке недавнего друга ради каких-то своих абстрактных представлений о пороке и добродетели.

Обыкновенно в такой ситуации человек не знает, что ему сказать в свое оправдание, да и в чем, собственно, он должен оправдываться. И перед кем! Перед этой реабилитаторшей горстки глухонемых и питуриков? Оправившись от шока, я вздумал было ей нахамить: «Ты-то, тётя, чем недовольна? Перестраховщица! Да без американцев твои питурики никогда свободы не получат».

Однако потом, после обиды и гнева, навалились привычные усталость и чувство отчаяния – опять связался с какими-то тупыми колхозниками. Им вон, арабы рубахи дарят. Негры своих народных исполнителей послушать дают: берите, товарищи, только вернуть не забудьте! Эх ты, тютя, нашел, перед кем албанскую душу распахивать.

Зато я не без удовольствия обнаружил, что Анна Мальчевская, выходя из себя, переставляет в словах звуки и ударения. Для поэмы несчастного бухарика Венички у женщины-режиссера нашлось только одно слово. «Блеватина!» – семь или восемь раз повторила Анна, словно реплику в пьесе драматурга-абсурдиста. Блеватина поднимает паруса, отметил я про себя.

Если бесится, например, Азизян, то бормочет себе под нос: «Сука ебаная». Мне до сих пор неизвестно, чем отличаются «сволота» и «сволота», но произносят это слово по-разному. То так, то этак. Ну, а про то, как взрослые, срывая злость на сыне-подростке, говорят не «магнитофон», а почему-то «приемник», знают, я думаю, все. При этом они обязательно угрожают его разбить или выбросить. А если вы этого не слышали, значит, у вас было так называемое счастливое детство, которое вы провели среди древних греков.

Не скрою, мне было приятно узнать, что из «Розы с крестом» ничего не вышло. Как-нибудь проживем и без Блока, и без Андропова. Театральный коллектив, где лично мне был знаком один Оперный Голос, развалился окончательно. А вскоре из города пропал и сам Мардук.

На вопрос, куда он мог податься, Азизян со знанием дела отвечал: «Изволили податься в Питер, где к этой теме совсем другое отношение. Да-да, Папа, черножопые товарищи молодым людям фирменные каталоги просто так не дарят. Фирменные каталоги, Папа, стоят будь-будь. Благо дело, я же тоже вхож в вам небезызвестный гуртожиток, и собственным, вот этим глазом имел возможность полюбоваться, как два весьма упитанных голубчика из Бирмы изволили друг друга просаживать «у вiчко». Смачно! Славно! Кстати, Папа, а шо там наш Молодой Художник»?

Молодой Художник к тому времени успел сделаться моим собутыльником. Скучноватый молодой человек с невыразительным европейским лицом действительно умел рисовать. Мнения у него на счет того холста, что висел в комнате с циновками, я не спрашивал, зато выпить он мог много, поскольку всегда пребывал в напряжении. Типичный представитель обывательского полуподполья, из тех, кто поставил перед собой некую тайную цель – жениться на иностранке, сбежать в Турцию, или просто проломить, кому следует голову, в день рождения Гитлера. «Что-то его гложет» – лучше про такого субъекта не скажешь.

Мы у него дома. Сидим, пьем. Комната окнами во двор. Тишина в чужих дворах вызывает у меня зависть. Мне все кажется, что под моими окнами слишком шумно, и шум этот с каждым годом все возрастает. Мы переслушали все, что хотели, когда Молодой Художник решил показать мне какую-то новую запись, продевает ленту в шибающий одеколоном магнитофон, нажимает клавишу «воспр.» и тут заиграло что-то явно не заграничное, вычурно-ущербное по духу. Какая-то полуживая запись, будто бы со спектакля.

Так и есть.

«Ой, это не совсем то – говорит Молодой Художник, и заговорщицки подмигивает. – Это же Мардук со своей группой».

Мне уже доводилось слышать вскользь, что в Ленинграде Мардук не просто учится, но и пробует силы на эстраде. Неспроста он мне еще здесь чем-то напоминал молодого Зельдина в «Учителе танцев». А теперь я узнаю, что способный юноша стал солистом экспериментального ансамбля «Ярмарка». Знай ребят из Заречья! – как говорил клавишник Сру-ля-ля, угрожая на пляже двум бабам, которые до того все повыпивали и ушли. Сру-ля-ля работал в «Березках», ресторане сумеречных настроений. А любителей сумеречных настроений в нашем городе год от года остается все меньше.

Стены и потолок в своей комнате Молодой Художник расписал собственноручно. Отовсюду, куда ни глянь, на тебя смотрят фантастические сюжеты в духе Роджера Дина: освещенная снизу подводная архитектура, острова-моллюски. Красиво.

«Видишь вон того, с нахальной мордой, – еще давно указывал мне на балке физиономист Дымок. – Это ближайший друг нашего армянского мальчика». Почему-то сдержанность в сочетании с неагрессивным скептицизмом у нас принимают за нахальство. А по-моему, художник-инвалид, малюющий свою лупоглазую голову в хороводе голых малолеток – вот где подлинное нахальство. Инвалиды-вымогатели, между нами говоря – это пятая колонна, почище крымских татар, или других каких, по выражению того же Сру-ля-ля, «друзей Сахарова». Недаром за границей эти протезники болезные держат за глотку половину свободного мира.

«Мой знакомый ходил в Париже на Роберта Фриппа, – вкрадчиво вещает Молодой Художник, а дворовый воздух за окнами продолжает темнеть, словно взболтанная за день белизна, остывая, садится на землю под деревьями. – Зал не больше двухсот мест. Акустика супер. Стульев нет, исключительно кресла. Рядом две лесбияночки. Вы хотели бы…»

Кажется и мне знаком этот «друг» – слащавый полуармяшка-малоросс, сын хорошего инженера и низкосракой бабы с доберманом. Его паханец известен тем, что отливал из свинца брелочки-пистолетики, и загонял их потом ссыкунам на балке. Маленькие – по полтиннику, большие – по рублю.

Получается, Молодой Художник у нас всех гермафродитов знает. Того хожденца по «робертам фриппам» мы условно окрестили «Мышиные Лапки», у него ручонки какие-то недоразвитые, захочешь раздробить – зубило не поднимется, или кирпич не опустится. В общем – б-г не позволит.

И вот еще больший парадокс – у всех этих гермафродитов имеются жены, дети, невесты-иностранки, кого только нет! Не говоря уже о связях в серьезных организациях, решающих, кого можно отпускать на концерт Кинг Кримзон, а кому сидеть здесь и ждать, покуда рак свистнет. Рак свистнет – чем не концерт?

И все мечтают удрать. Не выйти по-человечески на пенсию, а именно смыться, чтобы сесть на шею кому-то из антиподов. Половую жизнь у нас освещают уже не статьями, и даже не брошюрами – а целыми томами, талмудами. Если им еще начнут показывать то, что никогда у них перед глазами не шевелилось, и оно вдруг задергается на весь экран, тогда они свихнутся окончательно, и атомную войну с Америкой придется отодвинуть в необозримое будущее. А мне так хотелось ее застать.

Что же получается – я последний певец сумеречных настроений в этом далеко не готическом, и (с точки зрения изглоданных желанием повидать свет) совсем не экзотическом месте? Ну, не будем спешить. Наверняка в моем поколении кто-нибудь одумается и еще подтянется, чтобы о чем-то рассказать. Для свершения таинств, не сулящих ничего хорошего зверкам-переселенцам, в случае их возвращения в здешние края, а в особенности – легкой смерти.

Картину «Готика святой Анны» (так я ее прозвал) я больше не видел. Жалею, что не сфотографировал. И дальнейшая судьба этого несуразного полотна мне неизвестна. Потому что вслед за Оперным Голосом куда-то исчезла и Анна Григорьевна. Скорее всего, здешнее жлобство осточертело ей до такой степени, что она попросту свернула циновки, да и села в поезд, чтобы по расписанию утром спрыгнуть с подножки, поблагодарить проводника, и затеряться в толпах Курского вокзала. Во всяком случае, покинув родной город, она никого здесь не бросила на произвол судьбы, поскольку гностическую голову с минетным темечком не нужно ни кормить, ни поливать.

Несколько слов о дальнейшей судьбе Демешко. Азизян таки познакомил его с одной чувихой, имени ее я ну ни разу по-настоящему внятно не расслышал. Знаю только, что фамилия заканчивается на «ман».

Азизян темнил, но завлекал настойчиво, а Демешко в ответ только недовольно морщился, посмеиваясь. Было почти девять вечера. И все же Азизяну удалось нас за собою увлечь. Перекресток, трамвайная линия, за ней другой перекресток. Так по диагонали отмахали вниз километра полтора. Подъезд, лифт, дверь, звонок. Помимо хозяйки я заметил еще одну, с пробором и косицей, как у молодого священника. Эту я уже видел – она пробовала вытащить у Мардука из подмышки диск. Дело было на новой, более официальной «балке». Рядом перетаптывался то ли родственник, то ли ухажер, совсем безликий. А она вцепилась, словно хищник клешней, и норовит выдернуть то, с чем пришел Мардук. Вот когда Мардуку пригодился его оперный голос. Он буквально пропел на все фойе Дворца Культуры:

«Пе-э-тя! Ю-у-ра! Да примите же, наконец, меры! Что за дикость у вас здесь творится!»

Жирный Петя, главный филофонист, прижимая к голове свою гордость – шляпу техасского проповедника, моментально подбежал и уладил инцидент. Азизян откомментировал эту сценку, безбожно переврав и без того гадкий антисемитский анекдот про кольцо и запонку. Правда, в дальнейшем эта ведьма не раз давала прикурить и самому Азизяну.

Стопроцентной уверенности у меня нет, но я почему-то думаю, что Азизян организовал Демешке смотрины той долговязой девицы умышленно, чтобы отомстить. Подробности мне известны. Дело делалось на моих глазах. Азизяна, как взбесившийся, потерявший управление манекен, втолкнули в машину, отвезли на карьер, пугали там пистолетом. В общем-то, вполне заслуженно. Рано или поздно все его беспардонные наебки должны были повлечь за собой суровое наказание. Но, похоже, для членов азизяновой семьи не существовало понятия вины, как коллективной, так и личной. Недаром Данченко метко подметил, и повторял при случае: «У них там вся семейка такая». Азизян мог затаить злобу.

Для чего пришли – нам самим не понятно, а с какой целью нас пригласили – никто не говорит. Начал нервничать даже Дымок: «Я знаю такие хаты. Сейчас заявится (он произнес кличку страшного человека) с коллегами, и начнут…гостить». В конце фразы он неожиданно возвысил голос, и в нем прозвучала шукшинская горечь. Вот как называется такая разновидность шантажа – гостить. Придут, и будут гостить. Запомним.

Но никто не пришел. Мы так и не дождались ни более блатных, чем Дымок, бандитов (это хорошо), ни кого-либо из взрослых членов этой обеспеченной (судя по мебели и сервизам) семьи. Дымок стал частым гостем в этом доме. Родители девицы оказались врачами. Оба – и мать, и отец. Ночные дежурства, хата свободная – делай, что хочешь. О политике, отметил я, здесь помалкивают. Неужели они всем довольны? Не верится. И как насчет родственников за границей, при фамилии на «ман»? Неужели всех поубивали, никто не уцелел? А Дымок постепенно начал пропадать в чужой квартире на слишком высоком для меня этаже, по целым суткам.
                             Продолжение в следующей части

Tags: Оперный голос, проза, рассказ, рассказы
Subscribe

  • .

    Внезапностию поражен ниспосланной неуязвимому порою выглядит пижон карикатурою ефимова вчера еще козлом скакал башлял заботливому тренеру а…

  • LAST SUPPER 2002

    LAST SUPPER 2002 Демонстрировал мине франт свои обновы панталоны комбине валенки отцовы барахлишко первый сорт стилен откутюрен будто прадед его…

  • .

    Он загремел в психиатрию в возрасте Христа, которого не жаловал из принципов абстрактных, так, на всякий случай, а вдруг зауважают те, с кем он…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments