Егор Безрылов (koznodej) wrote,
Егор Безрылов
koznodej

Categories:

"НА ПОДМОСТКАХ БЕЗМОЛВИЯ"



ДЕВЯТОЕ ПИСЬМО

Забыл тебе сказать в прошлом номере. Обрати, пожалуйста, внимание на следующий факт – место, где маячит Синее Пугало (the Hollow Watcher, если ты еще не переболел англоманией), там сквозь пирамидообразную насыпь проходит труба, точнее две трубы, соединяющие в точности такой же, только еще болотистей, канал-близнец.

Известно ли тебе об этом что-нибудь?

Кстати об англомании – средний поклонник тех же Роллинг Стоунз (кто их еще кроме тебя и слухал-то в нашем городе: какой-то дурачок-волейболист, проспиртованный «технарём» педераст Клыкадзе, да снова ты – вот, пожалуй, и весь фэнклуб) – средний поклонник Роллинг Стоунз полжизни бился, тратил полжизни… (надо было все-таки пойти и треснуть!) полжизни выяснял, как правильно говорить – «лыв» или «лайв», споря с такими же мудаками до хрипоты. Некоторые продолжали делать это даже во сне, когда тлеющая простыня уже подползала им под ягодицы, как войска в эпопее «Освобождение»!

Кое-кто отправился на тот свет, так и не выяснив для себя лично, какое из слов устраивает его больше. Во что он охотней готов поверить.

Зато тебе родить магическую формулу было как два пальца замочить.

Got Live If You Want It? – твой вариант, вариант простого парня, который пашет в «Южэлектромонтаж» звучал так: “Живите как хотите!»

И хай усрутся все наши «мастера перевода», правильно?

Я не писал тебе несколько дней, потому что просто обязан был завершить историю совершенно другого человека, с которым виделся, по-моему, всего один раз – Сермяга затащил меня к в подъезд к этому хлопцу. Чтобы попросить у него стакан, а жил он, как и я, в принципе не высоко – на втором этаже.

Я еще обратил внимание на отсутствие звонка в углу дверей.

Пришлось постучать.

В остальном все как у меня – такая же квадратная площадка, двустворчатая дверь с обивкой не первой свежести.

Хотя, стоп! – лампочка в патроне была одна, а у мою площадку годами освещали сдвоенные «бараньи яица».

Тебе не интересно?

«К двойнику привел!», бросил я шутливый упрек своему полубухому поводырю.

«Все будет нормально», ответил он серьезным тоном, делая вид, что не понял юмора.

Сермяга вырядился в любимые цвета Эдгара По – лиловатые штаны, из-за дождя они лоснились сильней, чем на солнце, и ядовито зеленый свитерок-«лапша», мэйд ин Сирия.

Впрочем, других вещей у него не было.

Человек, который вынес нам стакан, выпил, и, явно невпопад, мешая антисоветским тостам Сермяги, принялся говорить про адреса в старых номерах чешского журнала Melodia.

Меня вопрос переписки никогда не интересовал, для меня коробку с бобиной надписать было проблемой, но ту рубрику я помню хорошо.

Имена в ней в основном были наши. Это верно.

Совсем недавно мне отчетливо представилось как, уже в сравнительно наши дни, этот фрукт или субъект (даже не представляю, как он может сейчас выглядеть!), так и не получив ни одного ответа, совсем свихнулся от одиночества и тоски… нет, не так! – он, наоборот, понял, что у него всё впереди, что прошлое с дурацкими адресами, это и есть его, пускай ограниченное, но твердое и надежное будущее.

В отличии от абстрактной бесконечности, которую так легко воображать до бесконечности, только ты хуй проверишь, что она собой представляет.

Не знаю, в курсе ли ты, но границы дозволенного и даже обязательного в интимной сфере расширились до невозможного.

Как будто ты всю жизнь разглядывал некоторые вещи в бинокль не с того конца. Народ буквально сходит с ума, наверстывая, как ему кажется, упущенное, безбожно сгущая краски.

И хуй с ним – народом.

Ты не забыл наше буриме?

Устав

Иль выбившись из сил

От шастанья

По грЯзи,

В тени

Раздвоенных светил

Мы обрели

Оазис.

Какие паруса! Какие мачты там!

Какие голоса «привет» кричат китам!

Там краны-ящеры, как стая

Голодных журавлей,

Клюют иллюминаторы, взлетая,

Холодных кораблей…

В который раз мне представляются, сплетенные до полной неразличимости, скелеты Квазимодо и Эсмеральды, когда в уме всплывает магический набор этих слов!

Существа, объединенные соитием не ради продления безобразного рода, а ради того, чтобы эта вредоносная линия пресеклась – разве это не подвиг?

Твоя бездетность тоже, в известной степени, знак свыше.

Не ты ли убеждал меня в существовании целых племен, сословий и генераций, чьи представители, отказываясь иметь детей, достойны причисления к лику святых?

Иногда мне кажется, что в эту компанию входят все, кто как-то связан с музыкой, как с популярной, так и с классической.

У героев истории, которую ты сейчас узнаешь, на тот момент детей точно не было.

Псарев проснулся и механическим жестом выключил приемник, который он забыл выключить, засыпая.

Хотелось пить. После вчерашнего вина, которого ему хватило до половины первого, потому что выпито было столько, сколько взяли, а брали с запасом, впрок.

Сумбур в голове Псарева не нарастал и не прекращался.

«Псаревым» его прозвали только вчера, после того, как он, захмелев, трижды рассказал про то, как Юрий Осмоловский ставил какую-то вещь для своего тезки из села Псарево.

Классическая тема для субботней выпивки – что сказал Юрий Осмоловский в среду. Причем, не имеет значения - месяц или даже год назад.

Не это волновало Псарева. Фразой недели для него стали скупые слова другого диктора «…мог одновременно играть на трех саксофонах и носовой флейте… умер за рулем (здесь начинались зыбучие пески сомнений посреди миражей слепой веры) собственной машины (марку Псарев не расслышал, возможно ее вообще не называли).

Что значит «за рулем», если он слепой?

Кто «он», Псарев не помнил точно, омытая портвейном память смогла запечатлеть только имя «Кёрк».

Фамилию он прозевал.

И этого чертова Керка уже заглушала реплика прогрессивной журналистки из теле- (не только «теле», была ведь и радиопостановка)спектакля «Кто убил Тома Бертона?”

Не смотря на звучное название, пьеса была нудной и откровенно антиамериканской. А фраза была такова: “Статья начинается с вас, Керк…»

Псарев ее и запомнил. Что еще ему оставалось слушать в той бессмысленной Алупке?

Задыхаясь от астматического кашля – опрыскали, гады, виноград.

Только бессмысленный шум моря и радиоточку в отведенном ему уголке.

Вместо пляжа Псарев предпочитал посещать местную библиотеку, причем с самого утра, покамест не скрутила аллергия, и это прибежище тоже стало недоступно.

Полностью имя саксофониста Псарев смог припомнить лишь в трамвае – до пункта назначения оставалась дюжина остановок, о если бы так быстро ходили поезда!.. но в трамвае время тянется долго, минута равносильна часу, а если не сумел присесть, считай, что ты вообще в аду.

Промеж двух типично английских слов Роланд и Керк вылезло третье –диковинное, но не такое благозвучное как, скажем, Реза Пехлеви.

Его-то и не мог воспроизвести Псарев, а от бессилия злился на себя и других пассажиров еще больше.

Выскочив на предпоследней остановке, он первым делом ломанулся не в парк, а к пивному ларьку в порту, моля Всевышнего, чтоб под ларьком не было очереди.

Впереди стояли всего два человека, оба очень спокойные.

Рыбаки и садоводы успели разъехаться раньше, а первая экскурсия на катере будет в два часа дня.

По дороге в парк Псареву бросилась в глаза шапочка Афериста в виде усеченного конуса с коротким козырьком, единственным человеком, носившим головной убор такого фасона, был Жора Пидорас.

Усеченный конус на лысой голове Афериста не имел ничего общего ни с феской, ни с бейсбольным кепи. Модель для людей с приветом, иногда опасных.

Аферист стоял в позе футбольного судьи на фоне миниатюрного туалета аккуратной кубической формы.

Эта постройка всегда казалась Псареву чем-то вроде ширмы, плоской декорацией.

Здравствуйте, Паша! – почтительно произнес Псарев. После двух кружек пива к нему вернулось самообладание.

Вместо ответного приветствия Паша заговорщицки отчеканил: Усрался.

И отвернулся от Псарева.

Как будто Псарев сам обязан знать, кого имел в виду Аферист.

Между летней эстрадой и питьевым фонтанчиком кучками толпился народ. Время от времени кто-нибудь перемещался из одной группы людей в другую.

Мысленно Псарев по привычке обозвал это сборище шайкой тупиц, стукачей и конечно же питуриков - как тут без них!

«Безучастные лица бумажных Пушкиных», повторил Псарев чьи-то слова, всего скорее цитату из классики.

Опять кто-то «усрался», но выяснять кто на сей раз, тем более у Паши Афериста совсем не хотелось. Желание выпить чего-нибудь покрепче пива тоже пока еще не пробудилось.

Похмелье отступило. Свежий воздух, близость судоходной и широкой в этой части города реки сделали свое дело.

Псарев, как зубную пасту, выдавил из пачки кривую сигарету Opal, прикурил, глубоко затянулся.

Голова затуманилась, но зрение стало острей, он начал различать знакомые лица.

В пяти шагах от него не умолкал отрывистый и противный голос.

Вова Поплавок, похожий на изуродованного парикмахером мальчика, пытался продать Кортасара еврею с намечающимся горбом.

Вова листает книгу, выискивая непристойные места, и сует её, тыча пальцем в строку, будущему горбуну.

Горбун вежливо читает, покачивая головой, но брать явно не собирается, и с ухмылкой (во дают зарубежные авторы!), возвращает желтый томик антисемиту Вове.

У Вовы взмокает неровная, клочковатая лысина, и он снова принимается нервно перелистывать страницы в поисках заранее помеченной им похабщины.

Псарев уже имел удовольствие слышать, как один злобный, но остроумный пьяница-карлик сумел опарафинить Вову при всех, сказав Поплавку: вы наш комиссар Клочков, и знаете почему?..

Поплавок позеленел, и молчал, глядя под ноги в хороших импортных туфлях по сезону.

К обуви он всегда относился бережно, строго соблюдая правила ухода и хранения.

… так хотите знать почему, или нет?

Поплавок молчал. На шее вздувался рубец от пионерского галстука.

Сквозь подбородок курчавились редкие волоски, совсем как у школьника.

Пьяница так тогда и не сказал почему.

Возле Полавка сгруппировалось трио – учитель истории, жирный дяденька в сомбреро и ковбойке навыпуск.

Третий был терапевт, сильно похожий на Питера Селлерса.

Все трое носили короткие взрослые прически.

Джазмены, - усмехнулся Псарев, и в голову снова впились кусачки нерешенного вопроса: надо у них выяснить – они должны знать.

Происходит маленькое чудо – пока Псарев совершает несколько шагов в сторону специалистов, он без посторонней помощи припоминает отчество слепого саксофониста – Рахсаан.

Вспоминает, чтобы тут же мгновенно (ох ты ж блядь!) снова забыть.

От Псарева не отворачиваются. Хотя и по возрасту и по интересам он определенно человек не этого круга.

От волнения Псарев снова путает имена.

«Статья начинается с вас, Керк…»

Он надеется, что порыв ветра заглушит его нелепый вопрос, ведь вокруг столько зелени!

«Зна.. знаете, кто такой Керк… Керк… Керк Дуглас? Это слепой негр, играющий сразу на трех саксах и носовой флейте!»

Трое тридцатилетних (по оценке Псарева) мужчин смотрят вопросительно, но молчат – что же будет дальше? Одну глупость ты уже сморозил, ну а дальше что?

И действительно – нахуя им этот вундеркинд с «носовой флейтой» после полупорнухи Кортасара, которого Поплавок, разумеется, хуй кому здесь загонит.

Помолчим, пусть юноша сам поймет, что он здесь лишний и культурно улетучится.

Псарев разглядывает брюки святой троицы. Обувь у всех, что называется, из-под прилавка, а вот штаны подкачали, почему-то явно магазинные – индпошив, фасончик? – накось выкуси.

Мысленно он отмечает, что впервые расставил знаки препинания в этой прилипчивой фразе.

Молчание нарушает «Питер Селлерс», человек гуманной (и прибыльной) профессии: разве Керк Дуглас саксофонист? По-моему так зовут актера, который играл Спартака…

Вот именно, товарищ доктор – Спартака.

«Я раб, а не животное!» орет актер из клетки с решетчатым потолком.

Это мы сами видели.

Когда были совсем маленькие.

Ффу-х. Вот и прояснилось. Псарев просто оговорился.

В сущности терапевт ответил правильно.

Чешское сомбреро приняло скучающий вид.

Кортасар так и остался в корявых пальцах Вовы Поплавка.

Сделка не состоялась.

Вова Поплавок.

Инженер с руками рабочего.

А кого ж еще! Безработных у нас нет.

Вместо эпилога – двое из тех троих уже курочки.

Терапевта сбила маршрутка.

Сомбреро, с провалившимся животом, в ботинках на босу ногу, тихо скончался на скамейке.

Прохожие думали, что он выпил и спит.

Псарев с Поплавком сошли с ума, но продолжают друг другу сниться, как большинство людей прошлого века.

Так бывает со всеми (поскольку «всех» не так уж много, пускай будет «со

всеми»), кто ищет способы избавиться от одиночества, не нарушая уединения.

В ответ на неправильный вопрос ему говорят правду.

Короче говоря, теперь ты видишь, что мы потратили драгоценное время нашего общения (контакт межгалактического масштаба!) на выяснение очередного «сэвентизма», полностью посвятив его расшифровке одного, понятного только посвященным (да и то не до конца), эпизода семидесятых.

В сущности все «сэвентизмы» можно было бы свести к одному эпизоду, а рассказы о них к одной фразе, но тогда жить станет совсем неинтересно.

Семидесятые – мистерия тайная, но фальшивая.

А таинство, учил ты меня во дворе у Скалозуба, бывает двух видов – ложное и «тайное».

Что в сущности одно и то же.

Теперь ты понимаешь, отчего не бьется сердце под твоей рукою?

Не обижайся за «пьяницу-карлика».

Пиши.

24. III. 13.

Tags: проза, рассказы
Subscribe

  • .

    С фотошопом творится что-то неладное вон как Шея химичит над ликом своим конским топом летит по Руси омоложение стадное пусть несется а мы в…

  • .

    Семидесятникам под семьдесят старухе-дочери полтинник семидесятник страшно сердится на хамство местных поликлиник мечтает всюду…

  • На выставке

    От автора портрета "Кобыла с бубликом" к автору скульптуры "Хромая падчерица" пчелиным роем металась публика не налюбуется и не…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments