Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

ККК

Питурики накапали - забанили на три дня за этот шедевр

Давно отправить в унитаз пора
определенные диаспоры

туда же выплеснув по совести
какашью плесень сплендор солиса

лелея половые вывихи
пусть упадут туда алхимики

и бразильяк гомо-иуда
пускай зигует вам оттуда

интерруптируя коитус
летит туда же буркхардт титус

барона эволу туда же
всегда имеется в продаже

и готфрид бенн партийный член
в параше будет погребен.
ККК

.

Словно след червяка
или клок паутины
от виска до виска
пролегают морщины

кто-то пальцем потрет
или кремом намажет
но рукою махнет
и портрет свой покажет

почему бы и нет
кореша не осудят
чем он плох мой портрет
разве снимки не люди

как записывал дед
пять пластов цеппелина
и мусолил сосед
фердинанда селина

а дивчина одна
переводчица ницше
ты не нюхай меня
мне ведь некогда мыться

говорила куря
на двоих сигарету
и затяжки творя
под адольфа портретом

как дымила она
боже мой как дымила
словно дрезден шпана
мировая бомбила

а потом и белград
разбомбили козлы
ты-то помнишь ли брат
как пылали мосты

а теперь я вдовец
ни дочурки ни сына
то не дед а отец
был фанат цеппелина

во едином гробу
всё житье и пожитки
проползают по лбу
три садовых улитки.
ККК

Гений

После таких мест следует крепко обдумать что и как описывать впредь:

У меня была примета нужной мне остановки: скульптура оленя и, чуть в глубине от шоссе, круглая зеленая беседка. Я спрашивал у кондукторши, но, боясь, как бы она не перепутала или сказала невпопад, контролировал ее ответ приметами. Вообще на малознакомых маршрутах я бываю крайне недоверчив и беспокоен, и окружающая местность внушает мне тревогу. Такое было и с маршрутом к общежитию первое время, пока я не привык к нему за три года настолько, что ныне он кажется мне домашним и родным. Я знаю там каждую мелочь и когда, имея время, хожу пешком к центру, то узнаю даже отдельные булыжники на мостовой. Впрочем, привыкаю я сравнительно быстро и, например, глядя ныне из подмерзшего окна автобуса, уже вижу не сплошь чужое, а узнаю знакомый поворот с плакатом о защите леса, железные ворота пионерлагеря, лыжную базу. Тем не менее некоторая тревога не покидает меня, так как все это еще, наряду со знакомыми, мелькают чужие, незнакомые куски пейзажа. Особенно я встревожился когда мимо пронеслась скульптура оленя, даже вскочил. К счастью оказалось что это не тот олень Наконец я блаюполучно выхожу на Конча Заспе. Название странное, я все не соберусь у когo-либо спросить. Может, искаженное татарское, оставшееся со времен монгольского ига. Под городом есть несколько таких местностей с татарским названием, например, Кагарлык что переводится – место, проклятое для татар…
ККК

Кому не хватает супа

Старик-догматик, уверенный, что сельскому жителю в большом городе необходимо посещать выставки и концерты, собрался "на Энди Уорхола".

Зачем оно тебе, крестьянский сын?

Сопит.

Если бы вместо импортных супов, он срисовывал дефицит твоего детства - сайру, шпроты и т.д Тогда - другое дело.

Сопит.

Я тоже работал с понтом художником в торге, знаю, как такое называется - "оформление витрины".

Но вы же сами говорили, мыслитель, поэт, живописец невъебенный...

Насчет поэта - впервые слышу. Дизайнер обуви - "шузовик" по-нашему. Чехи с этим тесно связаны - у Гавела была фирма "Батя", твоим предкам тоже небось ЦЕБО по блату доставали.

Но моя любимая Chlodna Noga - обувь для усопших.



*
ККК

АД

Отец у нее инвалид - Роберт Уайетт
гоняет в каталке напьется и лает

зачата под цоя "спокойную ночь"
с отцом проживает системная дочь

отец - неходячий адепт Henry Cow
у дочери много особых дружков:

Адольф-синагога, Альбинка-мечеть
фанат кровостока пархатый на треть

отец-паралитик в разломах морщин
себе закачал эмпетри софт машин

и надпись себе нацарапал на двери
как будто за нею район кентербери

покойница-мать ему "вот как бывает"
порою в окно по ночам подвывает

махнуть собирались вдвоем на тот свет
его откачали а матушку нет

у дочки за стенкой особый мирок
а папу спасает классический прог

порой насыщая на старости лет
не хуже домашних котлет.



*
ККК

.

Едва я успел закрыть за собой дверь, как в нее настойчиво постучали. С глухим отчаянием я вернулся и открыл. Отягченный всяким 89 мыслимым и даже немыслимым оружием и всевозможными ручными и карманными часами, красноармеец, прислонясь к косяку, шпорой долбил полированный дуб. Когда дверь открылась, он, держа карабин наперевес, долго осматривал меня, а потом даже как будто дружелюбно сказал: , Документы!”


Уже справляясь с собой, я неторопливо повернулся, чтобы пойти в свою комнату и взять нужные бумаги. „Ты куды, сволочь?” — вдруг заревел красноармеец, щелкая затвором. „Взять документы...” „А на хрен их себе нацепи, свои документы! — опять без всякой злости отозвался красноармеец и разъяснил: — Это я так, для порядку... Малограмотный я... Родители, соленым огурцом им в гроб, за всякое дерьмо шкуру с меня спускали, а насчет грамоты не заинтересовались... Ну, пойдем!” — и он направился внутрь дома.


„Это кто?” — спросил он, ткнув пальцем в портрет в штатском императора Александра III, любимого государя моего отца. Снять парадные портреты Николая II и Александры Федоровны (в красках — приложение к „Ниве”) ’я все же отца уговорил, но изображение своего любимца („когда русский Царь рыбу удит, Европа может подождать!”) отец снять наотрез отказался, тем более, что это была не олеография, а фотография и мало кому известная: Царь был снят в штатском костюме, кажется, в Париже. В общем, человек как человек. Мог быть и родственник.



По этой линии я и пошел и на вопрос красного героя, решив, что теперь не время корове рассказывать о дифференциальном исчислении, кратко ответил: „Мой дед...” „Помещик?” „Чиновник”. ,Д у ладно”, — лениво согласился красноармеец, продолжая осмотр дома.


В комнате покойной сестры взял гребешок и долго взвивал свой исполинский чуб. Потом испробовал щетку, но вышло, по-видимому, хуже, поэтому щетку он положил обратно, а гребешок спрятал в карман. Затем потребовал опрыскать его одеколоном и сиял, как именинник, пока ландышевый дух окатывал его со всех сторон.


Потом, в рассуждении, чего бы еще прибавить к своему великолепию, открыл щипцы для завивки. „А это что?” „Щипцы для завивки волос”. „А ну, завей!” — И придвинув кресло к большому столу, он снял фуражку и подставил обработке свой заветный чуб. В моих неопытных руках раскаленные щипцы обращались в бикфордов шнур, способный в любой момент взорвать этот разнокалиберный красноармейский арсенал. И сам не зная, откуда берется прыть, я, с красноречием Корабчевского, стал докладывать героическому бойцу, что для мужественного чуба воина нужна твердая рука опытного профессионала и что таковые в настоящем маленьком городке имеются и принимают граждан с утра до вечера, и что именно в профессиональной парикмахерской уважаемый обладатель уважаемого чуба получит полное удовлетворение своим эстетическим потребностям, тогда как я по неопытности легко могу сжечь его волосы и обжечь ему кожу.


Красноармеец долго молчал, вертел щипцами и щелкал ими. Наконец, спросил, где именно искать парикмахера, деликатно — двумя пальцами — вернул щипцы, нацепил фуражку совсем на ухо и пошел к выходу, прихватив по дороге с вешалки зимнюю рясу моего отца: ,,Бурка будет на большой палец!” За справками о портном я направил его к тому же парикмахеру и, закрыв за ним дверь, через черный ход вышел в город и с удивлением увидел, что главная — Дубенская — улица почти пуста. То есть все магазины были открыты, но, как говорится, „не много шили у мадам, и не в шитье была там сила”. Многие были совершенно пусты, из других выходили порой бесплатные „покупатели” .




На тротуаре возле бывшего гражданского клуба бегал какой-то кривоногий кавказский человек. На нем были офицерские чикчиры, отличный френч явно с чужого плеча и кожаная сумка с биноклем. На непокрытой голове черные курчавые волосы стояли копром, как у кафра. Человек, надрываясь, кричал: „Сволочи! Бандиты! Всех под суд революционного трибунала!” И при каждом слове, увертываясь, прыгал то вправо, то влево, а на него из окон сыпались тарелки, пепельницы, бокалы, станки для карт — вперемежку с виртуознейшим, гомерическим матом.



„Наш комиссар полка, — любезно улыбнулся мне, объясняя, тоже наблюдавший эту сцену красноармеец, — жалится, что бойцы Бродовский мост взять не могут...