Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

ККК

Из новой поэмы "Севастопольский вопль"

О чем молчит википедия
молчали майк и егор
сына иметь - трагедия
взрослую дочь - позор
сколько бы ни было дисков
в батькиных закромах
не умолкают диспуты
в благополучных домах
спорят о роли казахов
мистике "шатунов"
меркнут аввакум захов
и богомил райнов
меркнут отцовы очи
вылинял цвет лица
бьется на вилах у дочери
жертвенная овца
демонов горго и мормо
вылепив из грязи
вечно выходит порно
что ни изобрази
стал филиалом ада
сказочный особняк
не помогают яды
ventures и коньяк
зорко следят соседи
как у дюма рошфор
как вовлекают дети
в пагубный этот спор
думал читать и слушать
умничая в сети
воображая шлюшек
треская bacardi
не из костей загробных
здесь наяву вдвоем
бесов внутриутробно
мы себе создаем
и голося притворно
тему из "мертвеца"
скоро тебя проворно
вынесут из дворца.
ККК

Гениальный Фриц - любимые места

Вообще, большинство моих жизненных проблем создано было не партийной властью, а интеллигенцией, её безразличием, пренебрежением, а то и враждой. Что такое партийная власть? Слепой молох. А интеллигенция – существо сознательное, зрит в оба, занимаясь искусственным отбором.

Тот же Вика (В.П. Некрасов) сэкономленную на мне душевность, щедро тратил на Ваську (Василия Макаровича Шукшина), желая обратить биологического антисемита-монголоида хотя бы в антисемита кошерного. Конечно, такая душевная близость Вики-юдофила и Васьки-юдофоба усиливалась рюмками.

Пил и антисемитствовал Вася на земле, в небесах и на море. Был случай в Сочи на круизном теплоходе, был случай в самолёте аэрофлота с артистом Борисом Андреевым: Вася весело пьяно хохотал, обещая летевшему с ними «очкарику», «мосфильмовскому жидку» – режиссёру, помилование при погроме. Был случай – антисемитствовал с наслаждением, не требующим творческого перевоплощения, даже на киноэкране «ще одной творческой невдаче», не помню у кого, у какого-нибудь «Москаленко-Кушнеренко», на киевской студии им. Довженко.

Теперь киностудия Довженко, куда, кстати, меня на порог не пускали, прекратила существование, обанкротилась, и иные режиссёры, я слыхал, разбрелись по миру в поисках денег под еврейскую тему. То-то Вася огорчился бы.

Как-то он, Вася, буянил даже в «избе» у «кошерных» – не выдержала душа, как не выдерживает, иной раз, дрессируемый зверь укрощения и приручения, усвоения чуждых его природе поз и движений. …Такой-то в «прогрессивной интернациональной избе» сор!

Вася, этот алтайский воспитанник страдавшей куриной слепотой либеральной московской интеллигенции, которой Васины плевки казались Божьей росой, любил мясо с кровью и водку с луком, а ему подсовывали «фиш» – духовно и натурально. Впрочем, водку в «кошерных избах» тоже пили. «Мы ведь даже пьём, как они, что ещё они от нас хотят?» – сказал писатель Михаил Светлов, автор интернациональной «Гренады».

ККК

САМОУБИЙЦА

Войдя в особняк отметил- с крыльца не выметен сор
искал он её глазами
как взрослые ищут коньяк
на тумбочке под часами
зайдя в особняк
о как не хватает тебя мне егор

её кстати не было дома
гремели пустыми тазами
лакеи сошедшие с гор

три сотни шагов от дома
и рвется душа в оффшор
приветик тебе от гнома
зубам золотого лома
о как не хватает... тебя мне егор

бывали ль вы в Глокаморре
с собою ведомый спор
видали ль вы блока в морге
на вы сам с собой с неких пор

статьею в белградской "Борбе"
читаются на лице
стигматы гнева и скорби
заметней при подлеце

кончается детство тёма
скулит подноготный хор
отцам не хватало клева
птенцам не хватает корма
о как не хватает тебя мне егор

как будто при аппендиците
врачи моряку морфин
сквозь мысли о суициде
вкололи клин журавлин

в острастку всем карапузам
подделывая акцент
легко рифмовать французу
беременность и абсент

в архиве семейного аудио
маман у вас набок парик
велела кузина клавдия
поправить ему воротник

а это считай что жестом
поправить забор
интересно там тоже светает
шабаш - опрокинуто кресло
о как не хватает тебя мне егор

совсем оказалось не гимор
успел афоризм родить
полсотни столичных кикимор
мечтают его повторить.
ККК

АСЫ

Сынок ты видел меня как я
“йа-йа” - отвечал сынок
с каким пониманием ставил я
и слушал серьезный рок

сынок ты помнишь как твой отец
пытался учить язык
сынок и тут отвечал “йес-йес”
он к папе давно привык

язык наших предков сынок всегда
был фЕтишем моих снов
впервые по-русски сынок “да-да”
и тут же “оу йес, ай ноу!”

сестра твоя старше - её спроси
она не позволит соврать
в ответ прозвучало “си-си-си”
а в принципе мне насрать

сынок ты помнишь молитву я
напялив читал кимоно
в ответ опять прозвучало “йа-йа”
от эйхмана в старом кино

а помнишь как с мамой тебя в дурдом
жестоко сплавили мы
и в этом месте стукнулись лбом
хлебнув вискаря из сумы

малыш ты ведь не ты ведь не ты ведь не
хочешь чтоб я подох
ведь ради вас я под старость не при жене
в ответ был глубокий вздох

поди хуево - вдвоем летим
в одном направленьи
врагам на зло
недаром про нас говорят
“дрим тим”
гуд бай говорят хэлло

ну что ж ты молчишь
ау фить фить фить
был весел и вдруг замолчал
ведь ты не будешь меня травить
как в детстве я замечал

сынок ты слушаешь или как
кому обращаюсь блять
как вместе ненАвистных мы макак
мечтали с тобой пострелять

не стали они допивать вискарь
внизу увидев огни
вискарь не смоет московских харь
сколько его ни хуярь
на это потребны дни

когда приземлился летающий гроб
внутри далекой страны
они в унисон сказали “хлоп-хлоп”
но хлопать не стали они.



*
ККК

Телемост двух пигмеев глазами классика



   -- Нет, Хава, я теперь не усну, теперь нельзя спать, Хава.


   -- Нельзя спать, надо скорее послать Оксану за Шмилем и Шлиомой, чтоб они шли с этим москалем биться.


   -- Нет, Хава, нет. Что такое биться? Из-за чего биться? И они не придут, Хава, биться... Нет!.. Я сейчас выдумаю; я сейчас выдумаю такое, что ты никогда не слыхала, да; я не пошлю Оксану ни за Шмилем, ни за Шлиомой, потому что они будут потом на нас смеяться, а я пошлю Оксану совсем в другое место. Оксана! что ты стоишь? Ты ходи смело, совсем смело ходи. Ты иди в кладовую и возьми все, что он говорил, -- ты возьми рыбу, и ты водку возьми, и ты поставь все это сейчас на столе. Да, да, да, нечего тебе так на меня смотреть: я умный человек, я знаю, что я говорю, потому что я не хочу, чтобы он бил о меня и о моих детей свою знагайку. А он дурак. Если он может думать, что эта знагайка может ему водки и рыбу поставить -- он дурак, и Коган Шлиома дурак. Мы поставим водку и рыбу, и этот казак завтра заедет до Шлиома и опять все этак сделает, а Шлиом глупый человек, он рассердится и не поставит всего на стол и они оба будут один с другим биться и оба друг друга убьют, и их за это обоих повесят на высоком столбе, и поганая птица с большим носом сядет на них и будет их есть.

ККК

.

Как старухи в трикотажных колпаках

с разговорами о мертвых женихах

как безногие вояки на руках

за мечтой об уцененных коньяках

как подобранный на свалке макинтош

собирается былая молодежь

тот единственный а этот сирота

доконала вертихвостка без хвоста

тихий ангел пролетит как самосвал

и рассказывают где кто побывал

хороша ли монастырская еда

и в какие надо съездить города

чтоб увидеть тот же вязаный колпак

инвалидами расплесканный коньяк

понимая то что рядом то и сплошь

жизнь скучна как рассекреченный чертеж.



*
ККК

ЕЩЕ РАЗ ВОДКА

Меламед, однако, скоро очнулся от своего экстаза и повелительным голосом воскликнул:
— Гей!

— А как же я теперь выйду отсюда? — прошептал он. — Если то, о чем они говорят там, большой секрет.
Тут опять зазвучал за стеной более громкий возглас Янкеля:
— Бедняк хайет Шмуль и бродяга извозчик Иохель… они оба получат большие деньги…
— А крестьяне, которые везли водку? — воскликнул Абрам.
Янкель засмеялся.
— Со своими телами, душами и со всей рухлядью они сидят в карманах у моих шинкарей.
— Шаа! — шикнул опять флегматичный и более осторожный Кальман.

Абрам сел. Тяжелая борьба отражалась на его выразительном, нервном лице, изборожденном страстями.
Янкель, у которого в руке был кусочек мела, начал писать им на маленькой черной дощечке.
— Восемь тысяч ведер, — сказал он, — по четыре рубля ведро — тридцать две тысячи рублей. Разделить на троих тридцать две тысячи… получится десять тысяч шестьсот шестьдесят шесть рублей шестьдесят шесть с третью копеек… По шестисот рублей от каждого возьмут себе Иохель и Шмуль; ну, для нас останется по десять тысяч шестьдесят шесть рублей и шестьдесят шесть и одна треть копеек.
Абрам снова встал, но не сказал ничего. Он смотрел в землю и обеими руками мял платок. Через минуту, не поднимая глаз, спросил:
— А когда это будет?
— Очень скоро! — ответил Янкель.
Абрам, ничего уже больше не говоря и не прощаясь с товарищами, быстрым шагом вышел из комнаты.

Теперь Саул всматривался уже в лицо внука с любопытством и недовольством.
— Ну, — сказал он, — гораздо лучше живется тем людям, которые ни в какие страшные тайны не проникают и никогда не открывают ради них рта. Но я боюсь, что если ты не откроешь своего сердца передо мной, то ты откроешь его перед другими людьми, и из этого опять выйдут какие-нибудь неприятности… Говори, что это за страшная тайна?
Меир ответил:
— Вот эта тайна: Янкель Камионкер держит в аренде у помещика Камионского его большой винокуренный завод. Он выгнал на этом винокуренном заводе шесть тысяч ведер водки, но все лето не продавал ее. Он не продавал ее потому, что цена была низка. Теперь цена поднялась, и он хочет водку продать, но заплатить акциз, который берет за нее казна, не хочет.
— Говори тише! — вдруг прервал его Саул, на лице которого отразилась все усиливающаяся тревога.
Меир понизил голос почти до шопота:
— Чтобы не заплатить акциз, Камионкер выкрал эту водку из подвала и прошлой ночью перевез ее под Караимский холм, где ее раскупали шинкари из разных мест. Но он подумал: а что будет, если чиновник приедет ревизовать подвал и не найдет водки? Придется отвечать перед судом… Подумав так, нанял двух людей… 3ейде! Он соблазнил деньгами двух бедняков…
— Ша! — вдруг воскликнул пониженным голосом Саул. — Молчи, и пусть ни одно слово больше не выйдет из твоих уст! Я уже обо всем догадался.
Руки старика дрожали, седые брови его сдвинулись и взъерошились.
Меир умолк и полными тревожного ожидания глазами смотрел на деда.

— Эдомит! — как эхо, повторил Меир.
Затем, как бы в раздумьи, он посмотрел вверх, пожал плечами, словно удивляясь чему-то в душе, и, наконец, остановил свой взгляд на лице Бера.
— Бер, — сказал он, — ты ненавидишь эдомитов?
Бер отрицательно покачал головой.
— Ненависть противна моему сердцу, — ответил он. — Когда-то… когда я был молод… я даже хотел пойти к ним и воскликнуть: «Спасите!» Теперь я доволен, что не сделал этого и остался со своими, но ненависти к ним у меня в сердце нет.
— И у меня нет! — живо ответил Меир. — А как ты думаешь, — спросил он, — Камионкер их ненавидит?
— Нет! — ответил Бер. — Он только доит их, как коров, и чувствует к ним презрение за то, что они небрежно относятся к своим делам и позволяют ему обманывать себя.

ЭЛИЗА ОЖЕШКО. "МЕИР ЭЗОФОВИЧ". 1878.


ККК

ОКНО

Замечая изъяны
в зеркалах поутру
пьют вискарь ветераны
словно предки сахру

вспомнив позднего квина
и любэ прошерстят
заблужденья дарвИна
опровергнуть хотят

человек с обезьяны
возмутительно как
не могли партизаны
прыгать в виде макак

прочитают молитву
показанья сличив
начинают поллитру
новых войн москвичи

так в зацепинских твистах
галстук свой теребя
родаки-особисты
не жалели себя

смотрят сталинским взором
в дорогое окно
замечая с укором
небольшое пятно

гастарбайтеры роют
поутру во дворе
наливают герои
вискаря на заре

жены стонут и воют
что-то видят во сне
пусть прислуга отмоет
эту грязь на окне.



*

ККК

7. iIV. 17

Лопастями молотит весна
мы плывем к середине апреля
вся страна отказалась от сна
и дрожит как в кастрюльке сарделя

перейдя в допотопный пиджак
эзотерик прикинувшись уркою
попивая дешевый коньяк
объяснит про святую вальпургию

от парных отказаться свинин
кто сумел сэкономит на выпивку
впереди череда именин
в основном у товарищей с вывертом

мастеркласс проведут ча-ча-ча
покуражатся с клюшкой для гольфа
кто-то выкушав за ильича
кто-то молча хлебнет за адольфа

будет повод надеть ордена
мифологию чтя ветеранскую
и захрюкает наци-шпана
про вторую забрешет гражданскую

ну гремит лопастями весна
ну молотит весна лопастями
как паленою водкой полна
голова дурака новостями.


*

ККК

НОВАЯ ПРОЗА ЧЕЛОВЕКА СО СТАРЫМ СЕРДЦЕМ

Обыкновенное советское кафе, как обычно, без туалета и умывальника, хотя половина посетителей - дамы, и это, заметьте, после транспорта и рабочего дня.

Сначала его называли "Шесть ступенек", но после гэдээровской лирической комедии "Ты, я и "маленький париж" переименовали в честь картины, от которой, как от "Фауста ХХ-го века", запомнилось одно название. Очень скоро "маленький париж" стал просто "парижем" - сыграла свою роль полублатная мода на сокращенные названия. Даже туфли на платформе отдельные клоуны-бакланы предпочитали именовать "коры на плотах", полагая, что так звучит блатнее.

В "Шести ступеньках" я, естественно, не бывал - точка находилась в "новой части" - далеко от моего адреса в части старой.
Но при этом, я, несмотря на малолетство, обращал внимание на барышень в мини, которые, делая поворот с проспекта, поднимались по шести ступенькам непонятно куда, типа в поликлинику или шо там у них, я не мог сказать точно, покамест чешский трамвай принимает пассажиров на остановке "Сталеваров" не путать с "Металлургов", если шо.

Но в "париже", так и не став по малолетству своим человеком, я проводил массу времени, упиваясь ликерами и одиночеством - спиртное в розлив там отпускали даже младенцам, или карликам, вроде одного саксофониста.

Чем мне нравилась эта местечковая точка? - Мне, прошедшему столичные кабаки, как мне тогда казалось?

Только одним - только тем, что временами её посещали персонажи, способные радикальным образом преобразить атмосферу внутри заведения. И, боюсь, что я тоже был одним из них.

Несмотря на три наливайки, кир, по-моему, в основном приносили туда в портфелях и тубусах, но я честно нянчил свои сто пятьдесят мятного ликера - третьи за тот вечер, купленные у сексаппильной, как чужой диван, буфетчицы.

Осенним вечером начинали мерещиться ленты для мух, которыми завсегдатаи занюхивают выпивку, и свет струился как подсолнечное масло, или кукурузный мед. Я молился на прозу Роберта Стоуна и Ульриха Пленцдорфа, о книгах Чендлера, Томпсона и Гудиса мог только мечтать. Кроме Чендлера про двух последних, вообще если честно, не знал.

Замшевый жакет мэна материализовавшегося ко мне спиной тоже казался смазан подсолнечным маслом, замшевая кепка пропитана жижей раздавленных мух.

Я был чертовски рад встретить этого человека здесь. Гоша Белоус был мэн стопроцентно западного типа - не по шмуткам, а от природы.

Он был похож на Питера Селлерса, как никто другой в этом городе. Виктория говорила о нем не "мэн", а "мэнок". В ту пору она была здорова, хороша собой и откликалась на стриту на имя "Йоко" с неимоверным изяществом - холодная алкоголичка типа Авы Гарднер.

"Игорь!" - громко произнес я на свой страх и риск, хорошо представляя какое лицо я увижу, когда он обернется - Гоша от пьянства бледнел, как утопленник.

Его присутствие в насквозь пропахшем колхозным снобизмом "париже", конечно же, не могло превратить "париж" в подобие тех мест, куда ходили Богнарт или Фрэнк, максимум - гадюшник эмигрантского отребья, причем болгарского, так хорошо показанный в "Господине Никто", если вы помните, под редкую вещь "Фараонов" Ain't Gonna Move?

Как только Гоша начал поворачивать голову на мой оклик, мне стало ясно, что говорить искренне у нас вряд ли получится, учитывая разницу в возрасте и опыте саморазрушения.

Кнопка между верхней частью головного убора и козырьком была отстегнута, и кепи напоминал шкиперский картузик - на нем, в другой редакции, пижонские понты, это смотрелось естественно и стильно, без голубизны, которую привносила в о чрево "парижа" педоватая богема.

Он узнал меня, и смотрел немного изумленно, будучи в курсе моих ультра-консервативных музыкальных пристрастий. Человек, у которого восемнадцать штук Рэя - как рекомендовал мне его Урженко, добавив, после гениальной паузы: вам, Гарри, надеюсь, уточнять не надо, какого именно "Рэя"?

Игорь, у тебя нет Литтл Ричарда? - поинтересовался я заплетающимся языком, бросая вызов абсурдному чувству юмора этого в высшей степени симпатичного мне человека.

Он улыбнулся, и я понял, насколько он в данный момент пьян. Ответ положил смороженную мною дикость "в чертовне и чаду попойки" на обе лопатки - я был в курсе, что в студенческие годы он был нехуевым борцом-"вольником".

"Лусиа!?" - фальцетом протянул Игорь, и, тоже выдержав гениальную паузу, мрачно отрезал: "НЭМАЕ".
Он развел руками, насколько позволяло пространство между очередью и стоячими столиками.

Снова погружаясь в скафандр своей интоксикации, до которой мне было еще очень далеко.

Но маленькое чудо уже было сотворено - сквозь мятный привкус ликера, из глубины венгерского джюк-бокса, в котором постоянно играли задроченные миньоны Мины и Булата, мне отчетливо послышались ни с чем не сравнимые такты вступления Lucille, и по-моему Гоша был в курсе происходящего.

Инструменты - сакс, барабаны, электрогитара и ф-но, как столетия из темноты, выползали оттуда, где их в принципе быть не могло.

Точно так же и вся эта сценка возникла внутри меня два часа назад под клекот уличной зазывалы, рекламирующей "ночнушки семьдесят восьмого размера" каким-то "дама и господам".

В принципе мы - и я и она, делаем одно дело, о котором не нами сказано "прошли времена и безграмотно".