Category: юмор

Category was added automatically. Read all entries about "юмор".

ККК

дегенерация юмора

А вот кто помнит, с чего оно начиналось -  вытеснение реальной сатиры а ля Ленни Брюс поганой помесью Хармса с БГ?

По-моему с того, как замечая на себе симптомы фамильной дегенерации, бывшие циники стали все чаще умолкать и прислушиваться, не спеша возрадоваться очередной хохме из цикла "на кого б-г пошлет", анализируя её, проверяя на предмет, чтобы разродиться надежной формулой из драмы в горном ауле:

"Ладно бы меня - он до моих предков добрался, пращуров обосрал, а за предков я голову оторву, за пращуров надо голову отрывать, вот ты бы не оторвал, ладно бы меня вот ты бы акакиначе..." и т.д.

Это был сигнал холуям попроще, чтоб и они не торопились испускать свой неконтролируемый идиотский смех на фоне каменеющих ебальников матрон и старейшин.

И холуи соглашались, сперва формально, а потом, сообразив, что так удобнее, от всего сердца.

И действительно - а как иначе, когда плюют в душу и "трогают за болячку", прикрывая свободой творчества свой черный рот. Тут не спорить, а благодарить надо за открытые глаза, за прозрение - с закрытыми глазами, как в кабине с дыркой.

Когда аршин проглочен и глотатель приосанился, вопрос, тебе понравилось, как я его глотал? звучит торжественно, словно речь идет про гвардейскую стать на параде победы.



*

ККК

СКУПОЙ РЫЦАРЬ 9. 3. 14

Журчат дозволенные речи,
словно Незнайка на Луне,
от жадности сгибая плечи,
старик копается в говне,

естественно, по-обезьяньи
выпячивая складки губ,
папаша "смотрит состояние"
и произносит вслух названия
своих любимых "старых" групп.

И в ожидании каламбура
с какой-то емкостью в руках
над ним колышется фигура
его седого двойника.

Когда завистливая злоба
готова старцев задушить,
не оборачиваясь, оба
они пытаются шутить,

по образу потухших спичек
безликим карканьем ворон
выскакивают сотни кличек,
ничто не значащих имен,

и по секрету с того света
нашептывая анекдот,
один кивает: верю! это
кажись по пьяни отдал тот.

и отстоявшийся напиток
с подводным миром дохлых мух,
словно семейный пережиток,
дрожит в щипцах дрожащих рук.

Ты помнишь, в скандинавском замке
(был архитектор Рождер Дин)
ты Эмерсона ставил мамке
и был, по-моему... один?

Я был с Оксаной на "Конвое",
фильмец что надо - Пекинпа...
Нет - нас с тобою было двое,
ты вынимал билеты - два!

Но порнографию из папки
у папы пиздил ты один!
Шестидесятые! Наш папка
был очень странный господин.

Словно бразильской мелодрамы
со взбаламученного дна
всплывает тайна - значит мама
у нас ведь тоже не одна!

И по диаметру шагая
под маской в сторону одну,
ей тут же движется другая,
пугая маскою луну.

Недаром тетушка Агата
проговорилась как-то раз:
маман в девичестве Геката,
а по анкетам - Фантомас.

Хорош хохмить - не забывайся!
мы оба - плод больных мозгов,
и наших предков аусвайсы
коллаж разрозненных кусков.

У бати, кстати, мемуарно,
среди беззубых инвектив,
был упомянут некто Марлоу
с пометкой "частный детектив",

они, в ту пору тоже двое,
как мы с тобой, как мы с тобой,
вдвоем лечились от запоев
в закрытом месте под Москвой...

* * *

Растут к земле, чернея, свечи,
тень копошится на стене,
царь Ирод над главой Предтечи,
папаша роется в говне.




*

ККК

RESPICE FINEM

Смех это всегда издевательство, если это действительно смешно, жестокое глумление, беспощадная сатира на грани, а часто и вовсе за гранью вивисекции.


В юморе действуют правила гладиаторских боев, и жест "добей, раздави гадину!" не вызывает осуждения у более робких болельщиков.


Смех - расправа умного над сильным дураком.


Сфифт, Петроний, Щедрин, Ленни Брюс, Дон Рикклз, Игорь Эренбург и Джерри Льюис - состав сборной зондеркоманды гениев мизантропии впечатляет.


Талант потешается над нелепостью и несовершенством, и только у наших любимцев принято не хохотать во все воронье горло, а "радоваться" и сочувствовать с постной "улыбкой".


Примерно вот так:

Отрастил дрэдЫ? - Здоровски!


Совершил камин аут! - Суперски!

Радоваться, соболезновать и скорбить, даже если где-то по тому же поводу пьют и пляшут третий день...

Допрыгался и подсел на иглу переживаем.


Подцепил хромую ворону - наши поздравления.

Выродил под старость непонятно что - богатырь!

Покрылся паршой - скорбим.

Человек, совершающий глупость, безобразен как сам ход его уродливых мыслей.

Слез с иглы - стал круглым идиотом.

У вороны отказала вторая лапа - ворона ходит под себя.

У старика вырос ненормальный, к тому же явно не от него.

На фоне таких "хэппи эндов" (а нулевые иных не ведают) погрязший в кредитах осел из глубинки выглядит Генри Фордом, когда едет за картошкой в штампованном драндулете.


Осел по крайней мере сохранил здоровье, слушая психодел без спецсредств (под одной крышей, верней под одною КРЫШКОЙ гроба с ослицею), осел силы сберег, чтобы ишачить остаток жизни на выплату без штрафов и накруток и радоваться, радоваться этому до потери пульса...

Как дела? - Устроили дочку на курсы граффитистов. - Молодцы! Стрит- арт, это ж такая прелесть! - Давно просилась. - Умничка!


И хуй, как мы помним, кто смеялся, только улыбались лучезарно, сверкая ртом как расстегнутой мотней.

Как назвали малыша, "Насратьналицо"? - Чудесно, и наши тоже так хотят, если будет мальчик, у них в гимназии полкласса так зовут.

Право на глумление и насмешку, такая же привилегия свободного человека, как право на членораздельную речь, поскольку, в отличии от местечкового плебея он обязан высказывать свое мнение четко и остро, подчас со зловещим блеском.


Так рождаются сильные вещи от анекдота до Библии.

А на какую тему способен острить вагинальный лакей разбогатевшего лишенца-инженеришки, отстирывая трусы клофелинщицы, которую тот привел в дом прямо со сцяной песочницы в пору, когда "брать молодых" было для лишенцев символом преуспеяния и реванша...


Да и кто ей разрешит?

Тут явно нужен Петроний.



*

D

RESPICE FINEM

Смех это всегда издевательство, если это действительно смешно, жестокое глумление, беспощадная сатира на грани, а часто и вовсе за гранью вивисекции.

В юморе действуют правила гладиаторских боев, и жест "добей, раздави гадину!" не вызывает осуждения у более робких болельщиков.

Смех - расправа умного над сильным дураком.

Сфифт, Петроний, Щедрин, Ленни Брюс, Дон Рикклз, Игорь Эренбург и Джерри Льюис - состав сборной зондеркоманды гениев мизантропии впечатляет.

Талант потешается над нелепостью и несовершенством, и только у наших любимцев принято не хохотать во все воронье горло, а "радоваться" и сочувствовать с постной "улыбкой".

Примерно вот так:

Отрастил дрэдЫ? - Здоровски!

Совершил камин аут! - Суперски!

Радоваться, соболезновать и скорбить, даже если где-то по тому же поводу пьют и пляшут третий день...

Допрыгался и подсел на иглу переживаем.

Подцепил хромую ворону - наши поздравления.

Выродил под старость непонятно что - богатырь!

Покрылся паршой - скорбим.

Человек, совершающий глупость, безобразен как сам ход его уродливых мыслей.

Слез с иглы - стал круглым идиотом.

У вороны отказала вторая лапа - ворона ходит под себя.

У старика вырос ненормальный, к тому же явно не от него.

На фоне таких "хэппи эндов" (а нулевые иных не ведают) погрязший в кредитах осел из глубинки выглядит Генри Фордом, когда едет за картошкой в штампованном драндулете.

Осел по крайней мере сохранил здоровье, слушая психодел без спецсредств (под одной крышей, верней под одною КРЫШКОЙ гроба с ослицею), осел силы сберег, чтобы ишачить остаток жизни на выплату без штрафов и накруток и радоваться, радоваться этому до потери пульса...

Как дела? - Устроили дочку на курсы граффитистов. - Молодцы! Стрит- арт, это ж такая прелесть! - Давно просилась. - Умничка!

И хуй, как мы помним, кто смеялся, только улыбались лучезарно, сверкая ртом как расстегнутой мотней.

Как назвали малыша, "Насратьналицо"? - Чудесно, и наши тоже так хотят, если будет мальчик, у них в гимназии полкласса так зовут.

Право на глумление и насмешку, такая же привилегия свободного человека, как право на членораздельную речь, поскольку, в отличии от местечкового плебея он обязан высказывать свое мнение четко и остро, подчас со зловещим блеском.

Так рождаются сильные вещи от анекдота до Библии.

А на какую тему способен острить вагинальный лакей разбогатевшего лишенца-инженеришки, отстирывая трусы клофелинщицы, которую тот привел в дом прямо со сцяной песочницы в пору, когда "брать молодых" было для лишенцев символом преуспеяния и реванша...

Да и кто ей разрешит?

Тут явно нужен Петроний.



*

D

***

А вот кто помнит, с чего начиналось вытеснение реальной сатиры а ля Ленни Брюс поганой помесью Хармса с БГ?

По-моему с того, как замечая на себе симптомы фамильной дегенерации, бывшие циники стали все чаще умолкать и прислушиваться, не спеша возрадоваться очередной хохме из цикла "на кого б-г пошлет", анализируя её, проверяя на предмет, чтобы разродиться надежной формулой из драмы в горном ауле:

"Ладно бы меня - он до моих предков добрался, пращуров обосрал, а за предков я голову оторву, за пращуров надо голову отрывать, вот ты бы не оторвал, ладно бы меня вот ты бы акакиначе..." и т.д

Это был сигнал холуям попроще, чтоб и они не торопились испускать свой неконтролируемый идиотский смех на фоне каменеющих ебальников матрон и старейшин.

И холуи соглашались, сперва формально, а потом, сообразив, что так удобнее, от всего сердца.

И действительно - а как иначе, когда плюют в душу и "трогают за болячку", прикрывая свободой творчества свой черный рот. Тут не спорить, а благодарить надо за открытые глаза, за прозрение - с закрытыми глазами, как в кабине с дыркой.

Когда аршин проглочен и глотатель приосанился, вопрос, тебе понравилось, как я его глотал? звучит торжественно, словно речь идет про гвардейскую стать на параде победы.

D

(no subject)

СИМПТОМЫ


В каждой комнате шифоньер

в нем как жаждущий после пьянки

с ферросплавного инженер

расставляет с водою банки


в белом саване землемер

достает из земли останки

инженер с "кремний-полимер"

вынимает с водою банки


ожидания зал химер

на заброшенном полустанке

под скамейкою инженер

разместил их - с водою банки


не шарахайся от портьер

если в доме у иностранки

побывал в гостях инженер

значит будут с водою банки


их не выплеснуть - проклянет

тот кто мокрой клеймен звездою

вездесущий как анекдот

анекдот про банки с водою


было сказано несколько слов

их невеста моя слыхала

как пароли кошмарных снов:

чтобы пленка не высыхала...


что здесь странного если друг

дорожит какими-то пленками

я утопленник пальцы рук

оторочены перепонками


я бы камнем подбил дрофу

ненавижу стекла в воде

он их держит в одном шкафу

а мерещится мне везде!


*
D

.

СКУПОЙ РЫЦАРЬ

Журчат дозволенные речи,
словно Незнайка на Луне,
от жадности сгибая плечи,
старик копается в говне,

естественно, по-обезьяньи
выпячивая складки губ,
папаша "смотрит состояние"
и произносит вслух названия
своих любимых "старых" групп.

И в ожидании каламбура
с какой-то емкостью в руках
над ним колышется фигура
его седого двойника.

Когда завистливая злоба
готова старцев задушить,
не оборачиваясь, оба
они пытаются шутить,

по образу потухших спичек
безликим карканьем ворон
выскакивают сотни кличек,
ничто не значащих имен,

и по секрету с того света
нашептывая анекдот,
один кивает: верю! это
кажись по пьяни отдал тот.

и отстоявшийся напиток
с подводным миром дохлых мух,
словно семейный пережиток,
дрожит в щипцах дрожащих рук.

Ты помнишь, в скандинавском замке
(был архитектор Рождер Дин)
ты Эмерсона ставил мамке
и был, по-моему... один?

Я был с Оксаной на "Конвое",
фильмец что надо - Пекинпа...
Нет - нас с тобою было двое,
ты вынимал билеты - два!

Но порнографию из папки
у папы пиздил ты один!
Шестидесятые! Наш папка
был очень странный господин.

Словно бразильской мелодрамы
со взбаламученного дна
всплывает тайна - значит мама
у нас ведь тоже не одна!

И по диаметру шагая
под маской в сторону одну,
ей тут же движется другая,
пугая маскою луну.

Недаром тетушка Агата
проговорилась как-то раз:
маман в девичестве Геката,
а по анкетам - Фантомас.

Хорош хохмить - не забывайся!
мы оба - плод больных мозгов,
и наших предков аусвайсы
коллаж разрозненных кусков.

У бати, кстати, мемуарно,
среди беззубых инвектив,
был упомянут некто Марлоу
с пометкой "частный детектив",

они, в ту пору тоже двое,
как мы с тобой, как мы с тобой,
вдвоем лечились от запоев
в закрытом месте под Москвой...

* * *

Растут к земле, чернея, свечи,
тень копошится на стене,
царь Ирод над главой Предтечи,
папаша роется в говне.

*
D

.

RESPICE FINEM

Смех это всегда издевательство, если это действительно смешно, жестокое глумление, беспощадная сатира на грани, а часто и вовсе за гранью вивисекции.
В юморе действуют правила гладиаторских боев, и жест "добей, раздави гадину!" не вызывает осуждения у более робких болельщиков.
Смех - расправа умного над сильным дураком.
Сфифт, Петроний, Щедрин, Ленни Брюс, Дон Рикклз, Игорь Эренбург и Джерри Льюис - состав сборной зондеркоманды гениев мизантропии впечатляет.
Талант потешается над нелепостью и несовершенством, и только у наших любимцев принято не хохотать во все воронье горло, а "радоваться" и сочувствовать с постной "улыбкой".

Примерно вот так:

Отрастил дрэдЫ? - Здоровски!

Совершил камин аут! - Суперски!

Радоваться, соболезновать и скорбить, даже если где-то по тому же поводу пьют и пляшут третий день...

Допрыгался и подсел на иглу переживаем.

Подцепил хромую ворону - наши поздравления.

Выродил под старость непонятно что - богатырь!

Покрылся паршой - скорбим.

Человек, совершающий глупость, безобразен как сам ход его уродливых мыслей.

Слез с иглы - стал круглым идиотом.

У вороны отказала вторая лапа - ворона ходит под себя.

У старика вырос ненормальный, к тому же явно не от него.

На фоне таких "хэппи эндов" (а нулевые иных не ведают) погрязший в кредитах осел из глубинки выглядит Генри Фордом, когда едет за картошкой в штампованном драндулете.
Осел по крайней мере сохранил здоровье, слушая психодел без спецсредств (под одной крышей, верней под одною КРЫШКОЙ гроба с ослицею), осел силы сберег, чтобы ишачить остаток жизни на выплату без штрафов и накруток и радоваться, радоваться этому до потери пульса...

Как дела? - Устроили дочку на курсы граффитистов. - Молодцы! Стрит- арт, это ж такая прелесть! - Давно просилась. - Умничка!
И хуй, как мы помним, кто смеялся, только улыбались лучезарно, сверкая ртом как расстегнутой мотней.

Как назвали малыша, "Насратьналицо"? - Чудесно, и наши тоже так хотят, если будет мальчик, у них в гимназии полкласса так зовут.

Право на глумление и насмешку, такая же привилегия свободного человека, как право на членораздельную речь, поскольку, в отличии от местечкового плебея он обязан высказывать свое мнение четко и остро, подчас со зловещим блеском.
Так рождаются сильные вещи от анекдота до Библии.

А на какую тему способен острить вагинальный лакей разбогатевшего лишенца-инженеришки, отстирывая трусы клофелинщицы, которую тот привел в дом прямо со сцяной песочницы в пору, когда "брать молодых" было для лишенцев символом преуспеяния и реванша...
Да и кто ей разрешит?

Тут явно нужен Петроний.

*
ККК

КЛАССИКА И СОВРЕМЕННОСТЬ


"ОСОБЫЕ ДЕТКИ" ОЛИВЕРА ХАДДО


В воздухе висел незнакомый, ни на что не похожий запах: не сырости и затхлости, как в нижних комнатах, однако неприятный и тошнотворный. Что является его источником? Откуда он идет? Вдруг взгляд Бардона уперся в круглую, прикрытую белым холстом ванну, стоящую рядом с печью. Он сдернул покрывало. В толстом стеклянном сосуде, напоминающем по форме бадью для стирки белья, находилась ярко-ядовитого цвета сферическая масса размером с футбольный мяч.
Крупнозернистая, но гладкая поверхность сферы была испещрена густой сетью кровеносных сосудов и напомнила двум врачам те огромные заспиртованные опухоли, которые в качестве наглядных пособий хранятся на полках медицинских музеев. Сюзи смотрела на нее с неописуемым отвращением. Вдруг она вскрикнула:
– Господи помилуй, да она же шевелится!
Артур оттащил ее в сторонку и склонился над сферой с непреодолимым любопытством. Масса ритмично вспухала и опадала. Пульсация была вполне отчетлива: вверх и вниз, словно грудь спящей женщины. Артур дотронулся до нее пальцем, и она как бы сжалась.
– Совсем теплая, – проговорил он. Перевернул плавающий в жидкости шар, и он замер в том положении, какое придал ему Артур, как будто у него не было ни верха, ни низа; Но теперь они заметили на сфере несколько волосков, отдаленно напоминающих человеческие.
– Он живой? – прошептала Сюзи, замерев от ужаса и изумления.
– Да!
Артур, как завороженный, не мог оторвать глаз от отвратительного живого сгустка. Смотрел, как масса вновь медленно и ритмично запульсировала.
– Что же это такое? – спросил он, обратившись к Поро.
У него возникла одна мысль, но мысль столь невероятная и безумная, что он даже взмахнул руками, словно отгоняя ее от себя, словно была она материальной. Вдруг все трое резко дернулись, так как вновь раздался звук, заставивший их еще перед входом на чердак холодеть от страха. Звук возник совсем рядом, и Сюзи инстинктивно отпрянула, так как ей почудилось, что он послышался прямо под ногами.
– Здесь ничего нет, – пробормотал Артур. – Посмотрим в соседней комнате.
– О, Артур, уйдем отсюда! Я боюсь того, что может нас там ожидать. Ведь мы ничего уже не изменим, но навсегда лишимся сна и покоя.
Она с мольбой обернулась к доктору Поро. Тот тоже был бледен. Со лба у него катились крупные капли пота, то ли от жары, то ли от волнения.
– Я уже видел достаточно, – сказал он. – С меня хватит.
– В таком случае, уходите. Оба уходите. Я не заставляю вас оставаться. Но я не уйду. Как бы там ни было, я должен знать, что все это значит.
– А Хаддо? Что, если он там, если ждет вас? Быть может, вы только попадете в ловушку, которую он расставил для вас.
– Я уверен, что Хаддо мертв.
Тут снова до их ушей донеслось неразборчивое, резкое, нечеловеческое бормотание, и Артур шагнул вперед. Сюзи больше не колебалась, открыла вторую дверь, и спор прекратился.
Кто бы ни издавал эти звуки, он был там. Третья чердачная комната была просторнее первых двух, так как тянулась вдоль всего дома. Мощные лампы заливали ее ярким светом. Тошнотворный запах ощущался здесь еще сильнее, так что они не сразу решились войти. Даже Артуру стало не по себе, и он двинулся к окнам, собираясь распахнуть их. Но они были герметически закупорены и наглухо забиты. В помещении высились четыре печи, создававшие нестерпимое пекло. Чтобы они горели медленнее и давали больше тепла, дверцы топок были открыты, виднелись пылающие угли.
Обстановка этой комнаты не отличалась от других, но к различным инструментам, предназначенным для химических опытов, здесь добавилось множество электрических приборов. На столах – несколько книг, одна из них лежала раскрытой, но обложкой вверх. Глаза вошедших сразу остановились на ряде больших стеклянных сосудов, подобных тем, что видели они и в соседней комнате. И каждый тоже прикрывала белая холстина. Какое-то время наши герои заколебались, так почувствовали, что перед ними – величайшая тайна. Наконец, Артур решился – сорвал покрывало с одного из сосудов. Все продолжали молчать, уставившись на то, что им открылось.
В сосуде – стеклянной лохани – тоже лежала странная масса плоти, размером с новорожденного младенца, но в ней уже угадывалось нечто отталкивающе-человеческое. Она и по форме слегка напоминала новорожденного, но ноги еще не разъединились, и фигура походила на запеленатую мумию. У нее не было ни ступней, ни колен, по бокам бесформенного туловища тянулись специфические утолщения. Казалось, тот, кто лепил эту фигуру, бросил работу незавершенной, и руки составляли одно целое с туловищем. Верхняя его часть напоминала человеческую голову, покрытую длинными, золотистыми волосами, но она ужасала: необработанная грубая маска – без глаз, рта и носа, но тоже живая. Непрерывно и медленно пульсировала кровь под прозрачной тоненькой кожей.
Артур быстро сорвал холст со всех сосудов, кроме одного, и перед ними открылось столь омерзительное зрелище, что Сюзи сжала кулаки, чтобы не закричать. В од ном сосуде лежало уродливое существо с почти человеческими конечностями, но распухшее, как от водянки, с толстыми крошечными ручками и ножками, уродливым коротким тельцем. Оно походило на фарфорового китайского мандарина. У другого уродца, похожего на ново рожденного младенца, на теле – красные и серые пятна. Но от плеч отходило две шеи, и на них торчали две головы, патологически огромных, однако наделенных всеми человеческими чертами. Оба лица представляли собой столь явную карикатуру на человека, что на них невозможно было смотреть без содрогания. Артур сорвал с этого существа покрывало, и лица попали под яркий свет – все четыре глаза открылись и уставились на них жутким невидящим взглядом. Бесцветные зрачки казались розовыми, как глаза кроликов альбиносов. Вскоре они вновь зажмурились, но веки у одной из голов опустились раньше, чем у другой.
В соседнем сосуде находился омерзительный монстр – как бы сросшиеся и переплетенные друг с другом два тела. Этакое чудище из кошмарного сна, с четырьмя руками и четырьмя ногами. Вдруг оно стало медленно двигаться, словно направляясь к ним. Извиваясь, поползло оно по дну огромного сосуда, в котором находилось, как бы собираясь узнать, кто они такие и что делают. Сюзи, едва не теряя сознание, отпрянула, когда это существо поднялось на четыре ноги и хотело дотянуться до них. Она отвернулась, спрятав лицо в ладони, не в силах смотреть на эту отталкивающую злую карикатуру на человека. Ей было жутко и стыдно.
– Вы понимаете, что это такое? – спросил у Артура доктор Поро дрожащим от волнения голосом. – Выходит, Хаддо открыл тайну появления жизни!
– И Маргарет со всей своей красотой была принесена в жертву ради рождения этих уродов?! – Глаза Артура горели печалью и мукой.
– Помните его рассказ о синтезе гомункулусов? – не отвечая ему, задал новый вопрос доктор. – Вот, значит, как создает он эти бесформенные существа…
– Тут есть еще одно, которого мы пока не видели. Артур указал на холстину, покрывавшую самый большой из сосудов. Он предчувствовал, что там находится ужаснейшее из чудовищ Хаддо. Потому не без содрогания сдернул покрывало. Но едва сделал это, в сосуде что-то под прыгнуло, и Артур инстинктивно отскочил назад. Раздались пронзительные крики. Это и были те нечеловеческие звуки, которые они раньше слышали. Прерывистые и злые, будто монстр выказывал ими дикую ярость. Он в бешенстве колотил в стены своей тюрьмы сжатыми кулаками. Ибо руки были человеческими, и тело тоже напоминало по форме тельце новорожденного. Огромный и круглый, как у гидроцефала череп, лоб нависал над лицом, черты которого еще не совсем сформированы. В несоразмерно маленьких глазках, опушенных густыми бровями, сверкало бешенство.
Крошечное безобразное личико сморщилось от конвульсий, на губах появилась пена. Крики становились все громче, все пронзительней – бессмысленное гневное бормотание. Урод начал метаться и биться головой о стеклянные стенки. Казалось, что он вдруг, непостижимо за что, возненавидел трех незнакомцев и пытается броситься на них. Беззубые десны спазматически двигались, лицо кривилось отвратительными гримасами. Вероятно, это было коронное произведение Оливера Хаддо.
– Теперь пошли дальше, – скомандовал Артур, повернувшись к друзьям. – Здесь нам больше делать нечего.


Без названия Без названия #22