Tags: ГЕНИИ

ККК

HBD

"Вот заведу компьютер и буду знать больше вашего "георгий селича" - хорохорился перед ровесниками один непрожаренный юноша, едва ли подозревая, как похожа его бравада на тогдашние угрозы Азизяна типа "вот заведу компьютер - сраку отфотошоплю, увидите тогда!".

Прошла четверть века. Азизян в могиле, а студент так и не "узнав" ничего из того, что якобы известно "георигий селичу", вернулся к традиционным ценностям и наследию предков, где всё по два двадцать.

Что мы им крутили тогда - Мэтта Монро, Дина Мартина? Тоже мне диковины, подумаешь - дефицит. Просто в столичном обществе одичание всегда  развивалось центростремительно. Чем ближе к Василию Блаженному - тем гуще темень, горше невежество и страх быть обманутым.

Отсюда столь острая, патологическая потребность промежуточного "знайки" в клиентах двух видов: в сопляке, чтобы травить про старину, и в старпере, чтобы комментировать новинки, достойные угасающего внимания.

Естественно, опережая в этих нанайских шашках воображаемых конкурентов.

Внутри садового кольца девяностых Мэтт Монро и Дин Мартин в самом деле были имена эзотерические. Пока не пришел Граф Хортица.

Главное достоинство Дино в том, что ему не нужны сюрпризы и раритеты. Чтобы понять, кто перед вами, достаточно самой банальной шутки, самой заезженной или "никакой" песенки, чье прослушивание не оставляет желания шарить в архивах ради еще какого-то рожна.

В строгом смысле слова Дин Мартин всю жизнь пел "что попало", но как никто другой, из тех, кому он так непринужденно подражал, поощряя Элвиса делать то же самое относительно собственного пения. То же самое делал и Аркадий. А за ним, по мере способностей, и мы. Больше ведь некому.















 "Надеюсь по смерти переселиться на какую-нибудь совершенно безграмотную






  планету. Надо быть вполне совершенным, чтобы не уметь ни читать и ни






  писать".



ККК

June 3, 1926 – April 5, 1997

Neckties and his tortured socks...


Читатель процитировал "Банку" Уоллеса Стивенса. Мне вспомнился объемистый сборник американской поэзии на двух языках. Незаменимая вещь - от Гинзберга до По. Про Гинзберга у нас писали часто, но скупо, намеками. Публикация в журнале "Америка" также была причесанной и скромной. Первым произведением Гинзберга, прочитанным мною в оригинале. оказались не стихи - аннотация к альбому The Fugs, изумляющая эрудицией и широтой интересов её автора.

Она впечатлила меня значительно больше, нежели "хиповатое ребрышко месяца", с которым все носились. Ну не "все", но носились. И не "носились", а скорее "облизывали". Внешность автора не сулила ему статус иконы местного гей-сообщества без дополнительных усилителей вкуса. Вполне стандартная для завсегдатаев  книжного рынка и сотрудников НИИ.

Рассказывать о том, как Гинсберг развратил Мика Джаггера напару с советским шпионом Драйбергом, таким людям бесполезно.

Еврейский "мэнсон" без криминального прошлого и дурной славы - крайне назойливый типаж. Трафарет, набитый на майку, просачивается и прилипает к коже. Обычно происходило наоборот - испарения организма приводили в негодность то, что изображено на майке.

И  тут мне, человеку мелочному, вспомнилась давно забытая история середины девяностых годов, когда один московский прилипала предложил мне написать (по желанию) рецензию на три компакт-диска, которая будет напечатана в каком-то новом журнале под названием журнал "Журнал".

Я написал от руки, и передал листочки при следующей встрече.

Больше я их не видел. Не помню, кто был третий, но первыми были Джули Ландон и Аллен Гинзберг. Два имени, говорить о которых поздно и пошло.

Вероятно, проектировщик проекта перестраховался и запер дело в сундуке. А потом оно, пардон, запердело из каждого утюга. Кагебычно.






ККК

Не забыта даже "Холера"

Да, да, не забыта даже "Холера"
Поздний Александр Белинский изобразил "Керель" здорового человека на основе единственной веселой вещи, упоминаемой в повести "Кроткая", первом прочитанном мною нуаре:
Ходили вместе, были три раза, смотрели «Погоню за счастьем» и «Птицы певчие», кажется.
Эти слова стали первой цитатой Достоевского, которую я прочел глазами и запомнил наизусть. Она поразила меня своей брутальной фантастичностью в духе Игоря Эренбурга и Кафки, чьи вещи, как ни странно, были мне знакомы с патологически раннего возраста.
Позднее к ним приросли чеканные формулировки Жана Женэ.
Не уверен, что Белинский видел последнюю картину Фассбиндера, но последнему она могла присниться раньше, до воплощения этого замысла великим ленинградцем. Вещества позволяют большим художникам передвигаться во времени, пригвождая к земле развращенного крестьянина.
Особую силу и оригинальность творению Оффенбаха и Галеви придает модернизированное либретто - диалоги Семена Альтова и куплеты Якова Рохлина.
Происхождение фразы "какой обед нам подавали" людям нашего круга можно не разъяснять.


ККК

Памяти демона Мэлора



Не станем обманывать ни себя, ни других - про Кеннета Энгера я впервые прочитал у Юрия Жукова. Биографию и крупицы мировоззрения Мэнсона узнал от него же. Антона Лавея открыл мне Мэлор Стуруа.
Я даже помню, где и когда. На развилке трамвайных путей, упоминаемом в новеллах "Кузина" и "Этот кретин Том Джонс". Был воскресный полдень, трамваи ходили редко, и мать купила мне таблоид "Неделя" - дайджеста "За рубежом" в киоске не оказалось. В номере меня поразила статья "Сатанизм там правит бал". Страницу с ней дома я вырезал и хранил долгие годы. Это было ровно пятьдесят лет назад.
Возможность контактов со всеми тремя еретиками появилась благодаря Горбачеву и Ельцину. Очень продуктивное общение с доктором Энтоном Лэйви (Антоном Лавеем в русской транскрипции) прервала скоропостижная смерть дерзкого шоумена, который, подобно нам грешным, не мог избавиться от прилипал и паразитов в обыденной жизни.
Итак - Жуков, Зорин, Стуруа, Шрагин, Боровик. Сплошной официоз!
А что же предлагал любознательному акселерату андеграунд?
Столичный, причем, не захолустный. Машинописный понос обериутов или жоржиков "серебряного" века, с которым и без него знакомила читателя, пусть с опозданием, советская власть,
Один дурак упорно совал мне Гурджиева и Штайнера. Если не сдох, надо думать, до сих пор сует то же самое, посверкивая бельмами посвященного.
Стоеросовое убожество "прогрессива" и арт-рока, которым успели обожраться даже на периферии.
Плюс туалетный ежик "русской идеи", хотя просто туалетный ежик в те годы был сакральной роскошью даже в семьях режиссуры и профессуры.
А святым граалём, соответственно, местный, но новый унитаз, выдаваемый за импортный неизвестной марки.
Впрочем, его треснутый предшественник мог претендовать на сакральность еще больше.
В девяностые представители нового поголовья мосидиотов "съели как харчо".