Tags: классика и современность

ККК

Классика и современность


  На другой день в кладовой появился новый арестант, известный всему городу парикмахер Шлема Зельцер, с огромными ушами, тонкой шеей. Он рассказывал Долиннику, горячась и жестикулируя: 
      - Ну, так вот, Фукс, Блувштейн, Трахтенберг хлеб-соль будут ему носить. Я говорю: хотите нести - несите, но кто им подпишет от всего еврейского населения? Извиняюсь, никто. Им есть расчет. У Фукса - магазин, у Трахтенберга - мельница, а у меня что? А у остальной голоты? У этих нищих - нечего. Ну, у меня, длинный язык. Сегодня я брею одного старшину, из новых, что прислали недавно. "Скажите, - говорю, - атаман Петлюра знает про погромы или нет? Примет он эту делегацию?" Эх, сколько раз я неприятности имел за свой язык! Что, вы думаете, этот старшина сделал, когда я его побрил, попудрил, сделал все на первый сорт? Он себе встает, вместо того чтобы деньги мне заплатить, арестовывает меня за агитацию против власти. - Зельцер ударил себя по груди кулаком. - Какая агитация? Что я такое сказал? Я только спросил у человека... И за это меня сажать... 
      Зельцер, горячась, крутил Долиннику пуговицу на рубашке, дергал его то за одну, то за другую руку. 
      Долинник невольно улыбнулся, слушая возмущенного Шлему. Когда парикмахер замолчал, Долинник сказал серьезно: 
      - Эх, Шлема, ты вот умный парень, а дурака свалял. Нашел время, когда языком молоть. Я б тебе не советовал попадаться сюда. 
      Зельцер понимающе посмотрел на него и в отчаянии махнул рукой. 
ККК

Классика и современность


Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя особенно приятно, когда, бывало, Осьмушников, еще где завидев меня, крикнет: «Здорово, кум!» или Прохоров: «Здорово, свояк!» – но покуда для меня было неясно, имеет или не имеет Грацианов право читать в моем сердце, я крепился и молчал. Теперь, когда начальство меня разуверило и когда мои отношения к Грацианову определились вполне, я, конечно, счел первым долгом дать отпор всем кумовьям и своякам. Но они уже сами не соглашались ретироваться. В особенности же Прохоров долго донимал меня своими дружескими «насмешками». Только что, бывало, я расположусь «умирать», только что сомкнутся мои вежды и слух начнет наполняться тихими шепотами непостыдного угасания, как он уж тут как тут, словно из-под земли вырос. Сначала наполнит дом звуками одышки, потом грузно сядет в кресло, расправит пятерней кудри, оботрет клетчатым платком потное лицо, запалит папироску, дохнет сивухой и начнет шутки шутить.

– Устал, – скажет, – инда задохся. Туков много внутри скопилось. Ну а ты, свояк, что нос повесил?

– Да так…

– Чего «так»! Чай, все по чужим женам тоскуешь? а?

– Когда же это…

– Нет, погоди! постой! надо правду говорить! кто у меня жену хотел со двора свести? а?

– Но послушайте же, наконец…

– Нет, ты постой! погоди! ты вот мне на что ответь: разве это резон? Резон ли мужнюю жену на любовь с собою склонять? Как эти поступки в заповедях-то называются? слыхал? а?

– Слушайте, если вы не прекратите этого разговора, то я…

– То-то «я»! Ну, ты!! Ты!! знаю я, что ты – ты! Ты бы вот рад радостью в чужом саду яблочко съесть, даже и сейчас у тебя от одного воображения глаза враскос пошли – да на тот грех я сам при сем состою! Ну, мир, что ли! пошутил! давай руку – будет с тебя!

Но в ту минуту, когда я мнил, что он серьезно подает мне руку, он совершенно неожиданно показывал мне шиш, а иногда и просто брал под мышки и, будучи вчетверо сильнее меня, увлекал в непроизвольный галоп, причем задыхался, хрипел и свистел на весь дом.

Это было ужасно мучительно, но я долго терпел и ни на что не решался. Наконец, однако ж, решился и однажды, когда он приблизился, чтоб взять меня под мышки, я совершенно серьезно плюнул ему в самую лохань. Только тогда он понял, что я – человек солидный и «независимый». Он скромно вытер платком лицо, произнес: «Однако!» – и с тех пор ко мне ни ногой. 

("Убежище Монрепо")

ККК

Классика и современность

Как ни странным кажется "дозволение", примененное к слову "бунт", но на практике подобные странности далеко не невозможны. Отчего бы начальству, в воспитательных или иных целях,не допустить эту новую методу бунтов в пределах своего ведомства, ведь и бунтуя можно выразить непреоборимую преданность, и бунтуя можно доказать, что только беспредельное начальстволюбие вынуждает нас ввергаться в бездны
оппозиции! "Начальство слишком снисходительно!", "Начальство недостаточно
строго разыскивает корни и нити!" - вот темы для бунтов, против которых,конечно,ни одно начальство в мире не найдет сказать ни одного слова! И это настолько известно опытным бунтовщикам, что они не только не избегают благонамеренных бунтов, но даже ожидают от них для себя повышений и наград...

Но покуда я рассуждал таким образом, опасения мои разрешились гораздо проще, нежели я мог ожидать. В самый разгар обличений и суеты в залу вошел доктор и сразу угадал, в чем дело.

- Вы, господа, вероятно, бунтовать желаете? - совершенно спокойно
обратился он к обществу сумасшедших.


("Господа ташкентцы")

ККК

Классика и современность


— Ты еще головы никогда не ломал? — спросил Прохо­ров.

— А?.. Ничего. Не трусь, дядя. Главное в авиации что? — улыбнулся

шофер. Улыбка простецкая, добрая.

— Главное в авиации — не трепаться, по-моему.

— Нет, не то. — Парень совсем отпустил штурвал и полез в карман за

папиросами. Его, видно, забавляло, что пассажир трусит.

Прохоров стиснул зубы и отвернулся.

В этот момент полуторку основательно подкинуло. Про­хоров инстинктивно

схватился за дверцу. Свирепо посмотрел на шофера.

— Ты!.. Авиатор!

Парень опять улыбнулся.

— Уважаю скорость, — признался он.

Прохоров внимательно посмотрел в глаза парню: парень чем-то нравился

ему.


ККК

Классика и современность


В  двенадцать часов  сумасшедший был  введен.  Это  был  молодой  человек  с
крошечным лбом, с совершенно плоским черепом, со впалой грудью и с
выдавшимся животом, в байковом халатишке, в толстом, заплатанном белье и
порыжелых туфлях. Его держал под руку высочайший и с какими-то адскими
чертами лица вахмистр, способный, кажется, усмирить сотню чертей, не только
что одного безумного. Их скромно сопровождала знакомая уж нам фигура
Прохорова, который был один из претендующих родственников и который на этот
раз не горланил, как некогда в земском суде, а смиренно, держа под мышкой
ваточную фуражку, стал было у притолоки; но губернатор движением головы
предложил ему сесть, и Прохоров, щепетильно и едва касаясь краешка, уселся
на отдаленное кресло.